Жизнь летчика

Удет Эрнест

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ЭРНЕСТ УДЕТ

ЖИЗНЬ ЛЕТЧИКА

Полет над вражеской территорией. Первые бои. Смерть летит быстрее. Рихтгофен. Возвращение домой. Конец.

Е.М.Ковалев. Эрнест Удет: краткая биографическая справка.

Полет над вражеской территорией

Не успел я войти в комнату, как услышал слова Ниехауса: "Удет, ступайте и доложите о своем прибытии лейтенанту Юстиниусу. Он уже дважды за вами посылал." Я поправил фуражку так, чтобы кокарда находилась точно над переносицей и направился по дороге, идущей вдоль шеренги серых бараков. Курсанты-летчики, возвращавшиеся с утреннего марш-броска, с бряцанием и лязганьем промаршировали мимо меня, неся полевые ранцы и карабины. Что могло понадобиться от меня Юстиниусу? Может быть он выяснил наконец, кто облил бензином хвост собаки, принадлежащей нашему капитану? Стал бы он вообще беспокоиться об этом? Кроме того, вряд ли он находится здесь, в Дармштадте, только для того, чтобы устраивать нагоняй пилотам. Прежде у него не было обыкновения вмешиваться во внутренние дела резервистской летной части. Я постучал в узкую дверь, на которой была прикреплена маленькая белая карточка: "Л-т. Юстиниус" и вошел. Юстиниус, в форменной рубашке, лежал на своей койке. Его китель был повешен на спинку кресла, в петлице была прикреплена бросающаяся в глаза ленточка Железного Креста. За открытым настеж окном разгорался погожий летний денек. Я встал по стойке смирно. "Садитесь, Удет", сказал Юстиниус, ногой столкнув со стула на пол пачку газет. Я присел и уставился на него в ожидании. "Сколько Вам лет?", начал он без предисловий. "Девятнадцать, герр лейтенант". "Хм", проворчал он, "слишком молод." "Но скоро мне исполнится двадцать", добавил я быстро, "в апреле следующего года." От смеха у его глаз собрались морщинки. "Ну что ж, тогда вам лучше с этим поторопиться", сказал он. "А как вы начали летать?" Я начал понимать, зачем он меня позвал. "Когда мне должно было исполнится пятнадцать, я был отчислен из мотоциклетной части, к которой был приписан в качестве добровольца", ответил я нетерпеливо, "и немедленно подал рапорт о переводе в резервистскую летную часть. Но они отказались меня взять." "Почему?" "Потому что я был тогда еще молод", признал я неохотно. Юстиниус снова засмеялся. "И что было потом?" "После этого я получил подготовку в качестве частного пилота на заводе Отто в Мюнхене." "За свой счет?" "Мой отец заплатил две тысячи марок и отделал ванную комнату для господина Отто." Я хотел продолжить, но Юстиниус прервал меня, взмахнув рукой. Он поднялся, и долго разглядывал меня своими жесткими голубыми глазами. "Хотите летать со мной пилотом?", спросил он. Хотя я уже ждал, что он именно так и скажет, я все равно покраснел. От радости. Потому что Юстиниус - отличный парень. "Чертов сердитый пес", говорили о нем курсанты. "Конечно, герр лейтенант", взревел я против всех правил. Он кивнул мне дружески. "Хорошо". Я встал и направился к двери. Не успел я дойти до нее, как он вернул меня. "Этим вечером свободны?" Когда я ответил, что да, он сказал, "Тогда нам нужно отпраздновать наше "'бракосочетание", Эмиль. "Да, господин лейтенант, Франц. Говоря с ним, я рискнул ответить именно так. На языке пилотов имя "Эмиль" по традиции носили все пилоты, а имя "Франц" - наблюдатели. Но я еще не осмеливался назвать его просто "Франц". К утру мы вернулись. Я просрочил свою увольнительную и Юстиниус набросил свой офицерский плащ мне на плечи, чтобы я смог пройти мимо часовых. На следующий день, во время тренировочных полетов над Гриесхаймской равниной мы с моим курсантом чуть было не разбились. Перебирая в памяти разговоры прошлой ночи я забыл вовремя постучать по его летному шлему. Этот парень, высокий, толстый торговец деликатесами всегда слишком торопился выравнивать самолет при посадке. Я должен был подавать ему команды с помощью прогулочного стека. На этот раз он получил от меня сигнал в самый последний момент. Четырнадцать дней прошло с тех пор, как я присоединился к 206-й эскадрилье в Хейлигкрейце. Каждый день мы с Юстиниусом совершали несколько полетов. Наша обычная работа заключалась в корректировке артиллерийского огня. Мы летали над одним и тем же участком фронта, где Три Уха, черное и белое озера, оттененные склонами Вогезов, слепили нас как бассейны с расплавленным свинцом. Только изредка нам приходилось летать дальше. Однажды мы залетели так далеко, что смогли увидеть круглое навершие церковного шпиля в Диэ, видневшегося за грядой холмов. Когда-то давно, когда началась война, мы были мотоциклистами. Сколько же времени прошло с тех пор - девять месяцев, или девять лет? Пятеро из нас отправились на фронт в самом начале войны, в августе, но только трое вернулись домой в декабре. Одного убили французы, другой покончил жизнь самоубийством, потом что не смог примириться с войной и с тяжелыми требованиям службы. Как все это далеко в прошлом! Иногда я думаю, что все это случилось со мной в какой-то другой жизни. Временами мы встречали противника. Но мы, пилоты самолетов-разведчиков, не могли причинить друг другу никакого вреда. У нас на борту почти не было никакого оружия и обе стороны это знали. Поэтому мы расходились как корабли на море. С началом осени война в воздухе становилась все более жестокой. Поначалу с самолетов на войска внизу стали метать стальные стрелы. Сейчас начали изготавливать бомбы, воздействие которых было почти равно эффекту от разрыва снарядов. Для того, чтобы поразить противника возможностями этого нового изобретения, 14 сентября был предпринят воздушный налет на Бельфор, в котором участвовали все имеющиеся в наличии самолеты. Юстиниус и я летим вместе. Стоит серый день и мы прорываемся сквозь пелену облаков только на высоте трех с половиной километров. Здесь наверху стоит удивительная тишина, воздух почти неподвижен. Наш Авиатик-B со 120-сильным мотором Мерседес скользит в вышине как лебедь. Юстиниус часто перегибается через борт чтобы посмотреть на землю, видимую сквозь разрывы в облачном покрове. Внезапно раздается резкий металлический звук. Как будто оборвалась струна пианино. В следующий момент машина накреняется влево, входит в штопор и, вращаясь, падает в облака. Впереди я вижу бледное и вопрошающее лицо обернувшегося ко мне Юстиниуса. Я пожимаю плечами. Я и сам еще не знаю, что произошло. Я знаю лишь, что должен давить на правую педаль со всей силы и удерживать штурвал до тех пор, пока мои руки не начинает сводить от напряжения. Мы теряем почти километр высоты, прежде чем мне удается выравнять самолет. Он все еще кренится, но больше не вращается и у нас появляется надежда, что мы сможем приземлиться. Но это означает плен! Мы все еще в пятнадцати километрах от немецких траншей. Юстиниус указывает на правое верхнее крыло. Я вижу, что растяжка, на которой крепится трос, вырвана с мясом. Трос болтается в воздухе и давление воздуха выворачивает крыло вверх. Мы планируем на восток, по направлению к Швейцарии. Для того, чтобы замедлить потерю высоты, я периодически запускаю двигатель. Машина тут же снова начинает поворачивать в сторону. Крен все больше и больше, и я боюсь, что мы опять войдем в штопор. Я останавливаю двигатель. Мы выходим из облаков над Монбельяром. Альтиметр показывает 1800 метров, и швейцарская граница все еще в 12 километрах от нас. Кажется, что мы никогда до нее не долетим. Юстиниус встает на ноги и медленно вылезает из кабины на правое крыло, направляясь к центральной стойке. Здесь он ложится на крыло, его ноги болтаются в воздухе. Мое сердце поднимается к самому горлу только при виде одной этой картины. Мы находимся на высоте 1600 метров. Я вновь запускаю двигатель, и машина снова кренится в сторону. Противовес, который обеспечивает Юстиниус ощутим, но не достаточен. Я не смогу так долго удерживать штурвал. Я чувствую, что мои руки начинают дрожать. Я машу Юстиниусу. Рука, онемевшая от напряжения, не слушается меня. "Назад", я кричу, "Ползи назад!" Слово "герр" и другие формальности забыты. И Юстиниус возвращается. Медленно он ползет вдоль наклонной плоскости крыла и карабкается назад в кабину. Несколько сильных ударов сотрясают самолет, тонкое деревянная перегородка между сиденьями наблюдателя и пилота разломана на куски. Появляются две руки, в кровь разбитые разлетевшимся на куски деревом, хватаются за штурвал. Юстиниус здесь, он помогает мне! Его бледное лицо, покрытое испариной от потери сил, появляется в проломе. "Мы должны продержаться, парень", кричит он, "до Швейцарии". Мы находимся на высоте тысяча метров и все еще в восьми километрах от границы. Земля внизу совершенно не тронута войной - деревни с красными крышами, скрывшиеся в сочной зелени плодовых деревьев, шахматная доска полей. Наконец-то! Справа, прямо по полям, бежит колючая проволока, барьер, который поставили швейцарцы для того, чтобы задерживать французских дезертиров. На высоте шестисот метров мы пересекаем границу недалеко от Сент-Дизьера. "Швейцария!", кричу я, наклонившись вперед. Лицо Юстиниуса вновь появляется над выломанной прегородкой. "Тяни до Германии", кричит он мне. Газ, скольжение, газ, скольжение. Мы несемся на малой высоте. На улицах деревушек люди останавливаются и стоят, раскрыв рот от изумления. Вот это, должно быть, Куртремарш. Вот Вендлинкур. И вот - снова колючая проволока, - немецкая граница! Мы приземляемся на свежевспаханном поле, выпрыгиваем из самолета. Смотрим друг на друга - и вдруг что-то охватывает нас как пьяное безумие. Нет больше лейтенанта Юстиниуса и рядового Удета, только "Франц" и "Эмиль", двое мальчишек, прыгающих как индейцы Сиу у тотемного столба, поднимающих тучи пыли и бросающихся комьями земли друг в друга как снежками. Наша посадка не осталась незамеченной, и вот уже люди бегут к нам прямо через поле. Мы восстанавливаем самообладание. Юстиниус просит какого-то велосипедиста отправится в близлежащий городок и позвонить в Хейлигкрейц. Пока мы ходим взад и вперед у аэроплана, толпа любопрытных зрителей постепенно становится все больше. Юстиниус хлопает меня по плечу. "Знаешь что?", говорит он. "Мы попросим их сделать нам новую растяжку и вернемся домой своим ходом". Отличная идея. Кузнец из Винкеля разглядывает деталь, сморщив лоб. "Через три часа я сделаю для вас новую." Мы бредем назад к самолету и народ идет за нами следом как будто мы какие-то канатоходцы из бродячего цирка. Серый автомобиль мчится по дороге и тормозит рядом с нами. Из него выходит офицер и толпа расступается, открывая проход. Офицер, штабной работник, подходит к нам. Юстинис рапротует, и штабной пожимает нам руки. "Отличная работа, мальчики". Он подходит к самолету. "Что с ним случилось?" Юстиниус, сияя: "Уже чинится, герр гауптман". "Что!?", кричит штабной. Он выходит из себя. Бракованая деталь должна быть передан в руки проверочной комиссии. Вы должны были это знать! Мы, подавленные, молча влезаем в автомобиль и мчимся к деревенской кузнице. Кузнец встречает нас на пороге. Удовлетворение мастера своего дела написана у него на лице. "Вот". Он вручает нам новую растяжку. "А где старая?", пронзительно звучит вопрос штабного офицера. Кузнец указывает большим пальцем через плечо куда-то в сторону скотного двора. Ворота открыты и посредине можно видеть большую навозную кучу. На ее вершине, роясь и греясь в солнечных лучах, попискивают цыплята. "Хорошо", поищем ее, принимает решение штабной. Я вхожу во двор, за мной следом идет Юстиниус. Растяжку легко найти, она лежит на самой вершине кучи. Мы обмываем ее под водопроводным краном и приносим капитану. Он смотрит на нее и опускает в карман. Кузнец получает свои деньги и мы снова залезаем в автомобиль. Мы должны ехать в Мюльхаузен. Кузнец смотрит нам вслед, качая головой. Штабной еще не остыл. "Болваны", ворчит он себе под нос. Затем, пожав плечами, он поворачивается к нам и неожиданно сменяет гнев на милость. "Вы должны извинить мое волнение, господа. Но только что сегодня разбились два летчика из вашего авиаотряда, лейтенант Винтер и сержант Прейсс. Врезались в землю у Хартмансвейлеркопфа. Вероятно из-за того же самого дефекта. Оба погибли!" Наше приподнятое настроение омрачнено. Через неделю появляется бюллетень с заметкой: "Лейтенант Юстиниус награжден Железным Крестом первого класса, рядовой Удет - Железным Крестом второго класса. Они сохранили свой самолет для фатерлянда". Назначен еще один бомбардировочный рейд. На этот раз наша цель неприятельские укрепления в Вогезах. Полет на дальнее расстояние, так что топливный бак заполнен до самой горловины. Кроме всего прочего мы берем на борт два пулемета. Считается, что в этом районе часто летают французские истребители. Кое-кто поговаривает даже о Пегу. На взлете машина поднимается в воздух с большим усилием, как лебедь, набитое брюхо которого слишком тяжело для его крыльев. Пулеметы, наполненные бензином баки, новое радио, бомбы - все это тянет вниз. Я вхожу в пологий поворот, продолжая подниматься. Под нами - аэродром. Темная зелень пастбища, серые прямоугольники полотняных палаток. Мы карабкаемся вверх медленнее, чем обычно - одна сотня метров, другая. Прямо над палатками я пытаюсь выровнять машину. Она не ложится на прямой курс, продолжая валиться на левое крыло. Я тяну штурвал вправо - но рули больше не слушаются меня. Скорость падает! Мгновение спустя самолет опускает нос вниз и с ускорением мчится навстречу земле. "Юстиниус", думаю я, "Боже мой, он погиб! Как только мы коснемся земли, двигатель отбросит назад и размозжит ему ноги". Я тяну штурвал на себя. Толкаю его вправо, толкаю, толкаю... Прямо передо мной из отсека наблюдателя появляется рука и хватается за расчалку. Судорожным рывком Юстиниус выталкивает себя из кокпита и усаживается на спинку своего сиденья. "Удет", кричит он, "Удет - У...". Грохот, треск, все темнеет... в голове мощно гудят колокола... И затем, после долгого перерыва, чей-то голос: "Живы, герр Удет?" Надо мной склонилось толстое лицо Беренда, моего механика, охваченное беспокойством. Затем четыре сильные руки хватают меня и вытаскивают из переплетения стали и дерева. Мое колено зажато, болит ужасно. Сначала они должны отжать эту стальную трубку. "Где Юстиниус?" Беренд кивает на траву. Вот он, лежит на спине, с закрытыми глазами. "Мертв?", - кричу я. Беренд, успокаивая: "Нет, нет, он в порядке. Он уже спрашивал о вас". Они поднимают меня двоем с кем-то, и осторожно кладут на траву рядом с Юстиниусом. Какое-то время я лежу неподвижно. Надо мной бледное голубое небо, подо мной влажная, холодная трава и твердая, дышащая испарениями земля. Медленно я поворачиваю голову в сторону Юстиниуса. Его глаза все еще закрыты. Тонкая струка крови стекает по подбородку. Неужели?... Но его рука тянется ко мне, как будто рука больного над простынями. Осторожно я поднимаю свою руку и чувствую его рукопожатие. Хорошее, дружеское рукопожатие. Мы не можем проронить ни слова. "Летенант Юстиниус... Юстиниус, мой товарищ!" Рядом с нами механики возятся с машиной. "Н-да-а..., повезло им, что бомбы не взорвались", слышу я голос Беренда. Затем появляются медики, кладут нас на носилки и ставят в автомобиль как две буханки хлеба. По прибытии в госпиталь в Кольмаре нас разъединяют. Юстиниус, которого выбросило из самолета при ударе, получил ссадины и контузию. Мое колено повреждено. Нога висит на растяжке и мне придется какое-то время пробыть в постели. Через десять дней мне разрешили первый раз прохромать по коридору. Все это время у меня не было никаких известий из дома и никто из моих друзей не навещал меня. Кажется, что весь остальной мир меня забыл. Мне надо назад в часть. Я лежу еще десять дней, а затем я говорю об этом доктору. Он поднимает удивленно брови. Но, помимо всего прочего, я не в пехоте, и это не его нога. И он вручает мне бумаги на завтрашнюю выписку. Первый, на кого я наталкиваюсь на аэродроме - мой приятель, с которым я часто ходил в увольнительную в Кольмар, тоже пилот нашего авиаотряда. Я приветствую его, а он отвечает мне с некоторым смущением и быстро проходит мимо. Это могло быть совпадением, но вот и те трое, стоящие перед большой палаткой, демонстративно поворчиваются ко мне спиной. Наконец я наталкиваюсь на Беренда. Он скребет в затылке и отводит меня в угол между палатками. Вот чертова история. Как только мы пошли вниз, офицер бросился к телефону и вызвал начальника штаба. Он устроил настоящую бурю: рядовой Удет только что разбился из-за своего рискованного пилотирования. Он потребовал, чтобы Удет был немедленно отстранен от своих обязанностей и сурово наказан. Все в дежурной комнате слышали его. "Самое суровое наказание!", пронзительно верещал он. Замена мне уже прибыла и я могу собирать свои бумаги. Я переведен в летный парк в Нейбрейзахе. Беренд печально качает головой. Я благодарю его, собираю свои бумаги и прихрамывая иду к себе. После обеда я сижу на диване, раненная нога вытянута. Моя хозяйка, стоя на коленях, упаковывает мой чемодан. Ее лицо опухло от плача и время от времени она издает глубокий вздох. Я всегда считался одним из ее лучших жильцов и никогда не вычитал стоимость порошка против клопов из арендной платы. В дверь стучат. На пороге стоит Юстиниус. Он подходит ко мне и когда я пытаюсь привстать, толкает меня назад, на зеленый плюшевый дивана. "Остынь, Которышка!", говорит он дружески. "Так всегда бывает, то вверх, то вниз. Кроме того, мы же на службе." Он хлопает меня по плечу и сует мне в руку коробку с сигаретами. Затем он уходит. Через несколько минут ему предстоит вылет с моим преемником. Я больше никогда не видел Юстиниуса. Он погиб в 1917 году на Западном фронте, став пилотом-истребителем. Я прибываю в летный парк Нейбрейзаха после наступления темноты. "Ага, перед нами тот самый господин, который не умеет летать по прямой", говорит сержант. Писари ухмыляются. Уже поздно, и меня посылают на склад за постельным бельем. Всю ночь я ворочаюсь с боку на бок и не могу сомкнуть глаз ни на минуту. На следующее утро курсанты выбегают на двор. Я должен оставаться в бараке. Затем кто-то зовет и меня. Капитан стоит перед строем и смотрит на меня с мрачным и угрожающим выражением лица. Я выхожу вперед на деревянных ногах. "Кру-у-гом!", командует он, и я поворачиваюсь. Сотни пар глаз смотрят на меня с любопытством. "Только взгляните на него!", грохочет голос за моей спиной. "Небрежное пилотирование этого болвана стоило фатерлянду новой, дорогостоящей машины и поставило под угрозу жизнь его наблюдателя". Курсанты смотрят на меня так, как будто я только что прикончил своего собственного отца. Шелестят бумаги, и капитан читает в холодной и деловой манере: "За свое небрежное маневрирование, которое создало угрозу для жизни наблюдателя и привело к разрушению дорогостоящего самолета рядовой Удет будет подвержен семидневному аресту. Только предшествующее достойное поведение на поле боя, принимаемое во внимание в качестве смягчающего обстоятельства, предотвращает более серьезное наказание". "Пусть это послужит уроком всем вам", добавляет он громовым голосом, и обращаясь ко мне: "Вольно!" Я возвращаю свое белье в каптерку. Затем капрал, с карабином на плече, подходит ко мне чтобы увести под арест. Путь на гауптвахту проходит через самый центр города. Мы идем по улице, я - впереди, капрал - сзади. Я смотрю только вниз, на тротуар. По положению ботинок всех встречных я замечаю, что многие останавливаются, чтобы посмотреть на нас. Гауптвахта находится в старой крепости, темной и бесцветной. Надзиратель, старик с бородой, сопровождает свою работу ободряющей болтовней: "Теперь ты уже не сможешь повеситься", говорит он, отбирая мои подтяжки. "А теперь - не сможешь зарезаться", когда я передаю ему мой перочинный нож. "А сейчас - зубы". "Почему это - зубы?!", спрашиваю я. "Чтобы ты не перегрыз себе глотку", отвечает он. Все, смеются, кроме меня. Я не расположен к веселью. Затем меня запирают в камеру. Это маленькая комнатка с голыми стенами, деервянная койка, табурет, умывальник, больше ничего. На окне - стальной козырек. Виден только краешек неба, как будто смотришь со дна глубокого колодца. Ключ поворачивается в замочной скважине. И я остаюсь один. Вместе с моими мыслями. Как долго, не знаю. Затем я слышу шаги по каменным ступеням и дверь открывается: обход. Я вскакиваю. Начальник, престарелый унтер-офицер говорит: "Повторяй за мной: рядовой Удет...", его голос звучит могучими раскатами в голой комнате. "Рядовой Удет", повторяю я. И слово за словом падает на меня, отдаваясь гулким эхом: "...отбывает ... семь дней... ареста... за небрежное маневрирование... которое создало угрозу для жизни наблюдателя... и привело к разрушению дорогостоящего самолета". Процессия уходит. Но вечером возвращается. И снова, старший начинает: "Рядовой Удет, отбывает..." На следующий день я знаю маленькую речь наизусть и проговариваю ее без подсказки. За время моего ареста я должен делать это два раза в день, всего четырнадцать раз. Первый обед я оставляю в тарелке. Ячмень безо всего, "голубой Генрих" на тюремном жаргоне. Краснобородый стражник, совсем этим не озабоченный забирает металлический котелок и уносит с собой. "Со временем будет и аппетит", комментирует он сухим тоном, уходя. Вечером он швыряет в мою камеру матрас. Небо в прямоугольнике окна темнеет и я ложусь. И вдруг, укус в бок, другой - в левое плечо... клопы! Меня ждет долгая ночь. Я сплю то на голой койке, то на матрасе, то просто на каменном полу. Клопы кусают жутко, но мысли еще хуже. Железные козырьки на окнах похожи на уши тюремных стен. Они усиливают все доносящиеся извне звуки, направляя их в глубину камер. Аэродром совсем близко, и с раннего утра я слышу кашель запускаемых двигателей, затем низкое органное гудение пропеллеров, взбивающих воздух. Никогда я больше не буду сжимать ручку управления. Никогда не увижу мир, исчезающий подо мной в голубой дымке. Что именно я сделал? Просто круто поворачивал. Конечно, глубокие виражи запрещены. Только месяц назад они отдали Ригера под суд военного трибунала и приговорили его к году тюремого заключения. За то, что он делал виражи над летным полем. "Неповиновение пред лицом войск", гласил приговор суда. Я отделался легче. Но что если это ограничение - не просто бумажная чепуха, сочиненная за письменным столом людьми, которые никогда не держали ручку управления в руках? Разве моя авария не доказала правоту тех, кто это писал? Вопросы, вопросы, на которые не ответов. Мой отец никогда не признался бы в этом. Но я знаю, как он гордится тем, что я стал пилотом. И сейчас они собираются отчислить меня как непригодного! Но что еще хуже, я больше не смогу летать. Семь дней прошли как семь лет. В последний день краснобородый приносит мне кофе. Я качаю головой - я не хочу пить. "Входит в стоимость номера", уговаривает он. Но я должен возвращаться в свою часть. Я должен выяснить, что ждет меня дальше. Возможно мне придется доложить в кабинете старшего сержанта: "Рядовой Удет, отбыл семь дней заключения, за то, что..." Это все так и будет тянутся за мной, как цепь. Но все проходит совсем иначе. На базе все бегают взад и вперед. Никто не обращает на меня внимания. Утром назначен бомбардировочный рейд на Бельфор, вылет на бомбежку всеми исправным машинам. Последняя только что поднялась в воздух, все взволнованы и озхвачены масштабом действия. "Эй, рядовой!", кто-то кричит за моей спиной. Я поворачиваюсь. Это лейтенант. Я никогда не видел его прежде. Должно быть он прибыл несколько дней назад. "Пилот?", спрашивает он запыхавшись. Надежда вспыхивает о мне: "Так точно!" "Ну, парень" - трясет он головой от неожиданности, смешанной с упреком, "Тогда полетим на двухместном, не пропустим этого представления". Мы бежим к ангарам. Здесь заправляют старый AVG. Лейтенант, преисполненный рвением, покрикивает на механиков. Птичка уже вытащена из клетки, готова к взлету, небольшие бомбы уложены в кабине наблюдателя. Мы залезаем внутрь. "Готов?" "Готов!" "Пошли!" Несколько прыжком по траве, затем машина медленно поднимается отрывается от земли. Мы летим. Этот самолет похож на старую ощипанную ворону. Возможно когда-то это была тренировочная машина. Но никогда прежде я не испытывал чудо полета столь глубокое и сильное, как в эти моменты. Ниже нас горы, прорезанные лощинами, их склоны покрыты темными сосновыми лесами или упавшими листями. Теплый день, поздняя осень. Ветер мягко поет в тросах и перед нами белые облака тихо вырастают в небе. Враг уже поднят на ноги атакой других самолетов. Два Фармана и Моран приближаются со стороны Бельфора. Драться бесполезно. У нас на борту нет пулемета, наша старая птица с натугой держит высоту тысяча восемьсот метров. Наблюдатель оборачивается и указывает на юг. Мы поворачиваем. Сейчас полдень, и мы летим прямо на солнце. Над Монтре мой "Франц" становится беспокойным. Под нами депо и бараки, последняя возможность куда-то с пользой сбросить наши бомбы. Как хищная птица я кружу над городом. Похоже, мой наблюдатель придумал свой собственный метод сброса бомб. Вместо того, чтобы просто сбросить их за борт, он открывает маленький люк внизу и опускает их туда. Его успех показывает, что он прав. Перегнувшись через борт я вижу как обломки черепицы летят во все стороны. Облако дыма поднимается к небу. Неожиданно он оборачивается и с ужасом указывает вниз. Постепенно я начинаю понимать. Одна из бомб выскользнула у него из рук и застряла в шасси. Малейшего сотрясения достаточно для того, чтобы она сорвалась. Ее заряд вполне достаточен чтобы разнести и нас и машину на мелкие кусочки. Очень осторожно я накреняю самолет влево. "Безответственное маневрирование запрещено!" Как бы я хотел, чтобы тот офицер сидел здесь, за штурвалом. Бомба следует движениям самолета, скользит влево и останавливается. Я поворачиваю вправо. Бомба скользит вправо. Наблюдатель исчезает из вида. Он встает на колени на дне своей кабины и высунув ногу через люк отчаянно пытается коснуться оси. Но его нога чересчур коротка, он не может достать до бомбы. Делая последнее усилие, я резко накреняю машину, первый раз в своей жизни. Старый аппарат вяло реагирует. Вот мы летим почти под прямым углом к земле. Легкий щелчок, бомба срывается и падает вниз. Я выравниваю самолет и смотрю ей вслед, наблюдая как она взрывается в поле. Вверх вздымается фонтан земли. Мы разворачиваемся и идем домой. Мой "Франц" все еще болтает ногой в воздухе. Он делает возбужденные жесты. Его нога застряла в узком люке и он не может вытащить ее, пока мы не приземлимся. Перед голубым хребтом появляется укрепление звездообразной формы в Нейбрейзахе, там неподалеку и наш аэродром. Механики и курсанты бегут к нам. Мы последние, кто возвратился из налета на Бельфор. Мы вылезаем из машины и наблюдатель жмет мне руку. "Рад был познакомится", говорит он. К нам через поле бежит ординарец. Я должен немедленно доложить в штаб-квартире. Здесь сидит наш капитан. Тот самый, кто устраивал мне нагоняй перед строем. Я щелкаю каблуками и рапортую: "Рядовой Удет вернулся из-под ареста." Он долго смотрит на меня. Затем говорит: "Вы переводитесь в Хабсхаймскую группу одноместных истребителей. Ваш самолет прибудет через два дня, затем вы можете лететь!" Он достает мое дело и листает его, как будто меня здесь нет. Я стою какое-то время, не двигаясь, удивленный и потрясенный. Капитан поднимает глаза вверх: "Вольно!" Я ухожу. Аэродром ярко освещен полуденным солнцем. Время отдыха. Все тихо и мирно, как в воскресенье. Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Пилот одноместного истребителя? Пилот-истребитель? Стать тем, кем все мечтают стать? Я не справлюсь, просто не справлюсь. Приходит писарь и приносит пару котелков с кофе. "Ну, господин истребитель", ухмыляется он и снимает крышку. Писари всегда все знают, и когда у них перекур, они становятся словоохотливыми. Я протягиваю ему пачку сигарет. С хитрым, косящим в сторону взглядом он берет три штуки, зажигает одну и начинает. В это утро звонил начальник штаба из Мюльхаузена. Желал знать, вернулся ли рядовой Удет из-под ареста. Все бросились меня искать пока наконец механики не доложили, что я отправился на бомбардировку Бельфора вместе с лейтенантом Хартманом. Об этом сообщили в Мюльхаузен. "Прямо из-под ареста?", спросил штабной офицер? "Прямо из-под ареста!", ответил капитан. Затем Мюльхаузен отключился. Два часа спустя пришел приказ: "Рядовой Удет переводится в Хабсхаймскую группу одноместных истребителей. "Удачи больше чем мозгов", пробурчал капитан, кладя телефонную трубку на место. Писарь собирает кофейные кружки. "Ну, удачи, Herr Jagdflieger!", говорит он и уносится рысью. Когда поднимается солнце, долины начинают нагреваться. Летные курсанты, которые относились ко мне раньше как к отверженному, сейчас собираются вокруг меня. Пилот в Хабсхаймской группе одноместных истребителей? Вот сукин сын!" Они торопятся узнать, как я получил Железный Крест. Я рассказываю им о чем-то возвышенном. Через два дня прибывает моя машина. Быстроходный новый Фоккер. Он выглядит элегантно и колоритно, как настоящий ястреб. Стоящий рядом с ним старый Авиатик I, на котором я летал в 206-й, кажется толстым и неуклюжим как гусь. Половина всех курсантов собирается к моменту моего взлета. "И помните о главном, ребята: как можно больше тренироваться", кричу я им, махая на прощание рукой. Деревянные колодки из-под колес убраны , рычит мотор Гном, и я взлетаю. Машина кренится вправо. Я всего лишь в каком-то метре от земли. Я дергаю ручку влево, налегая на нее изо всей силы. Но ничего не происходит, абсолютно ничего! Ангар несется мне навстречу с головокружительной скоростью. Треск, какие-то обломки летят у меня над головой... Я врезался в ангар! Какое-то время я сижу не двигаясь, как будто парализованный шоком. Затем я встаю, колени мои трясутся, и выбираюсь из кабины. Я невредим, но от самолета осталась куча обломков. Курсанты и механики бегут ко мне через летное поле. Все видели мою аварию. Бегут даже со стороны казарм и штаба. Они стоят вокруг меня большим полукругом, с любопытством разглядывая машину. Несколько человек подходят ко мне с вопросами, на которые я не могу ответить. Я стою молча, все во мне трясется. Подходит капитан и долго смотрит на меня. "Итак", говорит он, как будто он ждал что так и произойдет. Я, запинаясь, бормочу что-то: "Ручку заклинило, элероны не работали". "Мы это расследуем", говорит он и кивает старшему механику. Я иду в мою комнату и сижу у окна, уставясь в него ничего не видящими глазами, как будто забыв о том, что произошло. Другие из чувства сострадания, оставляют меня в покое. Вечером становятся известны результаты расследования. Привод пулемета перепутался с тягой дроссельной заслонки и тем самым заблокировал ручку управления. Старший механик приносит фотографию кокпита. Я реабилитирован. Мне дают еще одну машину, но на этот раз это старый Фоккер. На следующее утро я вылетаю в Хабсхайм. На взлетном поле одни только механики, больше никого. Стоит серое, туманное утро.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.