Поморы (книга 1)

Богданов Евгений Федорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ЕВГЕНИЙ БОГДАНОВ

ПОМОРЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

ПОМОРЫ

О море! Души моей строитель! Б. В. Шергин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОВЕТЕРЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он вертелся кружился на льду, не знает, куда идти. Товарищи ночь подождали, он не вернулся...

Поморские были

1

Елисей, выпалив все патроны, в отчаянии опустился на лед возле убитой им утельги1 и, положив бесполезный теперь уже "ремингтон" рядом, закрыл лицо руками. Несколько минут он сидел так, раскачиваясь и тихонько охая. Потом поднялся. Прерывисто вздыхая, до боли напрягая зрение, стал всматриваться в бескрайнюю снежную сумеречную муть. Ветер свирепо рвал на нем одежду, леденил лицо, шею, перехватывал дыхание. Колкий снег сек щеки. Сколько ни смотрел Елисей вдаль, ничего не увидел. Молочно-серый сумрак кругом, грохот ломающихся, стиснутых непогодой льдов и тоскливый, берущий за душу вой ветра. Под ногами - льдина, вздрагивающая от ударов о соседние, зыбкая, словно палуба парусника в шторм. У ног - утельга. Ее уже стало заносить снегом. Елисей снял рукавицу, притронулся к боку утельги и вздрогнул. Холод тюленьей туши неприятно поразил его, хотя в этом не было ничего необычного: прошло время - остыл мертвый зверь. Елисей подобрал винтовку, подумал: "Конец. Пропал... " В ушах все еще звенел голос юровщика2 Анисима: "К лодка-а-а-ам! К лодка-а-а-ам! Скорее, братцы!" Не послушался Елисей, в охотничьем азарте притаился за ропаком, целясь в зверя. Не успел освежевать его - ударил снежный заряд. И льдина обломилась. Кинулся Елисей к товарищам, но поздно: перед ним чернела злая вода. "Вплавь? Не выбраться на лед. Лодка? Осталась там, вдалеке... Неужели не помогут?
- растерянно метался на обломке льдины Елисей. Но и сам знал - помочь при такой заварухе нелегко. Разводье ширилось, отливным течением и ветром его относило неведомо куда. Время позднее, свет таял, как снег в горячей ладони... Елисей стал палить в воздух из винтовки, давая знак товарищам. Услышал ответную пальбу вдалеке. Он стрелял и стрелял, пока не кончились патроны. Ему отвечали еле слышно и почему-то с подветренной стороны. Потом там вспыхнул сигнальный огонь, совсем не в том направлении, где ожидал его увидеть Елисей. Огонь блеснул и скрылся. И все заволокло снежной мутью. У Елисея не было ни дров, ни спичек, ни хлеба... "Велик ли обломок?" Чтобы проверить, он сделал несколько шагов в одну сторону, в другую, третью. По краям то полая, черная, как смола, вода, то мелкое ледяное крошево. Он понял: остался на маленьком пятачке среди беснующегося моря. Делать нечего. Если до утра обломок уцелеет, с рассветом можно будет перебраться на льдину побольше. А теперь уже никуда ни шагу не сделаешь: совсем стемнело. Елисей сунул за пазуху рукавицы, приложил ладони рупором ко рту и стал кричать, поворачиваясь во все стороны. Может быть, зверобои все же недалеко, ищут его, помня святое правило: "Сам погибай, а товарища выручай!" Кричал Елисей долго, пока не охрип. Потом привалился боком с подветренной стороны к убитой тюленихе и свернулся, подобрав ноги. Конечно, спать он не мог - какой тут сон! Полежав, вскакивал, разогревался, приседая и размахивая руками, потом опять садился или ложился. И так до утра. Утром он почувствовал голод. Голод и безвыходность своего положения: с одного края льдины - разводье чуть ли не в полверсты, с другого - ледяное крошево, а вдалеке - торосы. А небо темнело и хмурилось, и по-прежнему свистел ветер и сыпал снег. Елисей вынул нож и вырезал из туши кусок сала. Попробовал есть. Холодное, вязкое, пахнущее рыбой сало не шло в горло. Пожевав, он положил кусок на снег. Взгляд его упал на сосцы тюленихи. Он несколько раз смотрел на них и отворачивался... На вторые сутки голод стал невыносимым. Елисей опять принялся за сало, преодолевая отвращение. Поев, лег на снег и, помяв холодные сосцы рукой, нажал на них. Из сосков потекло тоненькой струйкой молоко. Закрыв глаза, он стал ловить струйку ртом... Если льдину не разломает, мяса и сала тюленихи хватит надолго. Есть их поморам в уносе1 не в диковинку. Сколько зверобоев тем и спасалось. Тревожило другое: далеко ли берег? И можно ли, переходя от льдины к льдине, добраться до него? Бывали случаи, когда зверобои выбирались изо льдов через две-три недели, хотя их уже считали погибшими. С наступлением прилива льды сжались. Елисей увидел на месте разводья большую крепкую льдину и стал выжидать, не сомкнется ли с нею та, на которой он бедовал. Если сомкнется, можно будет перетащить утельгу и перейти самому. Он перехватил веревочной петлей тушу и подтащил ее почти к самой кромке. Но льды будто заколдовало: узкая, в три-четыре шага полоска воды меж ними не уменьшалась. Елисей попробовал прикладом винтовки толкнуть обломок к льдине, до опора была плохая, да и обломок крепко зажало. А потом начался отлив, и льдина оказалась посреди разводья, словно утлая лодчонка посреди озера. Лишь на четвертые сутки к ночи непогода чуть поутихла. В черной пугающей глубине неба проступили накрапом очертания Ковша. Холодно и недоступно блестела над Елисеем Большая Медведица. Он глядел на нее, пока не закружилась голова, потом с тоской прислушался к шуму ветра и совсем пал духом. Ветер дул с зимнебережной стороны, с материка. Льдину уносило на север. Наступил пятый день, но и он ничего не изменил. Вконец выбившись из сил, Елисей стоял, опираясь на винтовку, чтобы не упасть, и смотрел, смотрел вокруг. Ни земли у горизонта, ни солнца, ни голубинки в сером мутном небе. Ни паруса, ни пароходного дымка. В эту пору корабли в море не ходят. Один во всем морюшке Белом... А льдина таяла на глазах, раскачивалась, крошилась. Стоять уже стало страшно. Елисей лег на лед. Посмотрел - тюлениху смыло волной. "Убил я утельгу, и она меня с собой возьмет, - шептали губы Елисея.
- Прощай, дорогая женушка Парасковья! Прощайте, детушки Тихон да Родион! Прощайте все..." Еще несколько ударов лохматых, тяжелых зимних волн, и льдина опустела... Кого море любит, того и наказует...

Юровщик Анисим, поняв, что Мальгин попал в беду, тотчас послал во льды на спасение товарища две лодки, подвергая немалому риску всю артель. Долго петляли лодки в разводьях, тащили их мужики волоком по льдинам, опять спускали на воду и все кричали, стреляли, жгли факелы. Но все понапрасну; слышали лишь хлопки далеких выстрелов. Вскоре лодки сбились с нужного направления, искали совсем не там, где было надо. Шторм усилился, льды грохотали, грозили гибелью лодкам. А в них - двенадцать человек. Старший поисковой партии Григорий Хват был человеком молодым, горячим и отчаянным, однако и он, поразмыслив, решил не рисковать жизнью двенадцати. Всю ночь зверобои угрюмо пробивались назад - на сигнальный костер, который чуть-чуть мельтешил вдалеке, как крошечное пламя свечи. 2 Родька с Тишкой блаженствовали на теплой печи до тех пор, пока мать не растолкала их: - Сколько спать еще будете? Завтрак на столе! Родька, высунув голову из-под овчинного одеяла, долго щурился на низенькое, затянутое изморозью оконце. Февральское раннее солнышко вызолотило ледяные узоры на стекле. Мать гремела сковородой у печи, пекла овсяные блины. Широкая железная сковорода звенела тоненько, певуче. Родька потянул носом, прищурился: вкусно. Толкнул локтем младшего брата Тишку: - Мать блины печет. Слезай. Сошли с печи на холодный, устланный домоткаными половиками пол, обули валенки, поплескались у медного, подвешенного на цепочке умывальника - и за стол. Родька, свернув горячий блин трубочкой, аппетитно уплетал его. Тишка, наморщив лоб по-взрослому, сказал озабоченно: - Сегодня со зверобойки должны прийти. Дедко Иероним вечор сказывал: к обеду ждут мужиков. Батя придет, белька принесет. Мать убрала сковороду, дала детям каши, налила молока. Принялась раскатывать на столе пшеничное тесто. Круглое, еще молодое кареглазое лицо ее светилось в улыбке. Тишка обрадовался: - С батиным приходом и белых пирогов поедим. Во!
- он оттопырил большой палец, глянул на брата. Родька пил молоко, не сводя с матери серьезных с грустинкой глаз. Он живо представил себе, как в избу войдет отец - обросший бородой, похудевший, с сухим обветренным лицом, в овчинном совике1 и огромных бахилах с голенищами, обрызганными тюленьей кровью. Войдет и, сняв шапку, грузно опустится на колени перед образом Николы морского, чей лик темнеет в красном углу. Будет шептать благодарную молитву, стукаться лбом о пол. Потом скинет совик, поцелует мать, обнимет сыновей. Вытащит из мешка сырую желтовато-белую шкуру белька - тюленьего детеныша и скажет: "Это вам, ребята. Только выделать надо". А сам - в баню. Наевшись, Родька и Тишка оделись, вышли во двор, взяли чунки - санки без бортов, поставили на них деревянный ушат и поехали к колодцу за водой.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.