Гривенник

Иванов Всеволод

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Всеволод Иванов

Гривенник

Рассказ

Произошло это еще до войны.

Я и моя жена служили в «драматическо-комедийно-русско-украинской труппе» в одном из уездных городков, существовали от спектакля до спектакля: то авансами, то клочками гонорара.

Когда внезапно (хотя явление это далеко не внезапное, а обычное) скрылся наш антрепренер, захватив кассу, так же внезапно, как листья осенью (кстати, был конец сентября), рассыпались актеры.

— Подведем итог? — предложил я жене по приходе в комнату «меблированных со всеми удобствами номеров».

Жена обвела взглядом наш багаж и весьма красноречиво вздохнула:

— Одеяло — рубль. Парики и краски — два. А там — книги, белье да чемодан. Разве фрак твой продать?

— А я в чем играть буду?

— Тогда делай, как хочешь. Я не знаю. А до станции восемьдесят верст. Еще не забудь — хозяину две недели не плачено.

Жена опустилась на кровать и загрустила. Я прошелся несколько раз из угла в угол. Потом решился:

— Айда пешком! Экономия…

Удивительные женщины! Ведь в положении ничего не изменилось к лучшему, а жена развеселилась и даже что-то замурлыкала.

Да простит мне квартирохозяин (если он это читать будет), но обманул я его с большим удовольствием. Ибо до тошноты опротивела мне его блиноподобная физиономия с написанным на ней убытком, с постными словами:

— Какие жильцы актеры! Маята…

Одеяло и прочее имущество я спустил в окно, сам туда же спустился. Жена вышла через коридор из дверей нашего номера, громко крикнув:

— Иду в клуб на репетицию!

Маленький степной городишко прошли в несколько минут. Дальше — степь. Мы сильно торопились. Мелькнули последний раз крылья мельницы, кресты на соборной площади и высокая каланча.

Люблю я степь осенью. Сухая, щетинистая, серая, как голодный волк, — кровью наливается она в часы восхода и заката. И нигде, как только в ней одной и только осенью, можно познать красоту серого — огромного, всегда злого, всегда хмурого. 3десь нет мягких красок, нежных запахов — серая полынь, чьи горькие запахи господствуют беспредельно и, пожалуй, вечно.

Шли не торопясь. Наша собачонка, маленькая, не привыкшая к ходьбе, скоро устала и умильно поглядывала на наши руки.

— Что, Тайка, устала? — спрашивала жена и брала ее на руки. Собачонка старалась благодарно лизнуть жену в лицо.

Ночевали верстах в тридцати от города, у новоселов-хохлов. Хитроватые переселенцы удивленно расспрашивали у нас:

— Хиба нэма земли, що пришла нужда бродить, як слепцы?

И еще больше удивлялись, узнав, что мы совсем и не имеем желания пахать землю. Тут я услышал, как вкусно произносится некоторыми слово:

— З-з-з-эмля!.. — протяжно, любовно и с большим сердцем. Укладываясь на сноп соломы, жена довольным голосом сказала:

— Хо-ро-шо!

Но на другой день ничего хорошего не было. Подул частый здесь ветер. Холодный, пронизывающий, поднимающий клубы удушливой, мелкой, как дым, пыли. Заходили по небу обрывки темных туч, похожих на лоскутья.

— Дождь буде, — сказал переселенец, у которого мы переночевали, — Гостюйте ще.

— Пойдем, — решили мы оба.

— А по дороге кто 6yдет? — спросила жена.

— А будут нимцы…

— Немцы? А какие?

— Такие, що нимцы. Звистно. Колонисты…

Мы пошли.

Прошли верст десять.

Ветер налетал шквалами, заставляя вздрагивать от холода. Туча синяя с белым отливом заполостнула полнеба.

— Продрогла я, — сказала жена. — И Тайка замерзла.

Собачонка действительно дрожала, часто поднимала кверху черненький, точно шагреневый, носик и жалобно повизгивала. Ветер стих, а через минуту пошел дробный дождь, называемый у нас «брозью». 3аряжает на пять-восемь дней.

Через час на дороге появилась грязь, платье на нас вымокло, потяжелело. Тяжел стал и багаж, который я тащил. Холод шел по костям, ноги еле волочили уставшее тело, и нещадно ломило спину.

— Я, должно быть, простудилась — бок колет… А Тайка-то, смотри!

Собачонка отстала, сидела у куста таволожки, трясла облепленными глиной лапами. Увидев нашу остановку, снялась и подбежала с тихим визгом. Жена взяла ее на руки и, с трудом передвигая ноги, пошла.

Так мы шли еще часа два. Вдали среди жирных скирд стали видны саманные хаты колонистов

— Немцы! — обрадовались жена.

Прибавили шагу.

Лохматые, сытые собаки с ленивым лаем наскочили на нас. Мы подошли к главному строению с высоким крыльцом, с крышей в форме опрокинутого корыта. Постояли, подождали, Никто не показывался.

— Эй, кто есть! — закричал я.

Ответили мне лишь лаем собаки да Тайка громко завизжала.

— Слушайте! — попробовала кричать жена. Опять тот же результат.

Я поднял с земли глыбу глины и с силой бросил ее в дверь. Через минуту за дверями послышались глухие шаги. Звякнул засов, и в дверях показалась человеческая фигура — толстая, брюхастая, с угловатой белобрысой головой и короткими пышными усами. Поправляя подтяжки, фигура спросила:

Што?

Разрешите обогреться, — сказал я.

— Опокрется? У меня харчовня? Нато свой, свой опокретса…

— Вам хорошо философствовать, стоя под крышей, — не выдержала жена, — а мы закоченели, понимаете?

— О-о!.. — повел неодобрительно усами немец. — Как ви разговаривать… Малатой фрау… О-o! — Он опять пошевелил губами и закончил: — Нато работать… Та-а…

— Мы работали, но раз нет работы, понимаете?

— Ви работайте? — подтянул брови немец. — Што ви работайте?

— Актеры, — со злостью сказал я

— О-о… Поет?

— И поет…

Немец покачал головой и сентенциозно заметил:

— Такой холот, ви гуляет… А-я-яй! И поет не будет… Та-а…

— Вот и пустите, черт вас возьми, — окончательно рассердился я. — Коли вам так жалко.

— Нато свой… — сказал немец и повернулся к нам спиной.

— Скотина! — выругался я.

Закрывающий двери немец вдруг остановился и сказал:

— Ви работать путет?

— Пожалуйста.

— Пусть поет… Ми за рапоту платим… Ми справетливы… О-о…

Мы с женой переглянулись, у обоих мелькнула мысль: «Споем, лишь бы пустил». Я немного подвинулся ближе к крыльцу, откашлялся и запел знаменитую кантату «Ринальто». В окнах показалось несколько любопытных лиц, из-за спины немца выглянулась чья-то стриженная голова. Жена отвернулась.

Я пел отвратительно. Слова падали скупо и бесцветно, словно в колодец. Моросил дождь, слабо дрожало небо, точно из серой паутины. За домом, у колодца, лаяли на нас собаки.

Я пропел.

— О-о… карашо… — сказал немец. Достал кошелек, порылся в нем и протянул мне новенький блестящий гривенник.

Я повернулся и пошел. Гривенник со звоном покатился по ступенькам. Жена догнала меня уже на тракте. Поравнялась и показала на ладони новенький гривенник.

— Брось! — сказал я.

— Нет, зачем же? Ничто так не украшает жизнь, как воспоминания. Это, кажется, немецкая поговорка…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.