Карусель (Рассказы)

Крупник Илья

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Илья Крупник

Карусель

(Рассказы)

Фьють

По улице Бюсси от бульвара Сен-Жермен мелкой трусцой быстро-быстро двигалась кучка голых людей. Все разрисованы зеленой краской. Кругом орала, выла, от радости свистала: "Фьють, фьють!" - улюлюкала толпа.

Боже ты мой, где я?

Бледные, сутулые, худые, груди трясутся. И пронеслись.

Дождь пошел, слабый, - морось. Я иду медленно под дождем.

За углом пусто. Начинает, похоже, сыпать с дождем снег, тротуары и мостовая превращаются в белое поле, покрываются посверкивающим льдом.

Бабы в пуховых платках, с самодельными рюкзаками, выдыхают морозный пар, пялятся на меня во все глаза: они гурьбой будут топать в Хлуднево, я один по лыжне через поле пешком в Лужки.

Я поднимаю руку - не бойтесь, бабушки!
- и иду, проваливаясь, по старой лыжне.

Края буханок ржаного хлеба в сумке утыкались резко в бок, а где-то близко ссорились друг с другом птицы, хотя не было никаких птиц, - поле белое, серые кусты торчат изо льда.

Я приподнимаю темные очки, и тут же утихают птички: они сидели в кустах рядами, друг над другом, грелись.

Впереди уже поблескивали солнечные, толстые от снега крыши, но дунул ветер, и я натянул намордник - ветрозащитную самодельную маску: после операции глазной требовалось беречь лицо.

Полосы снега, эти косые опилки в ветре, залепляют мою светлую куртку, черную сумку на ремне с запасом жратвы, а когда вошел наконец в деревню, ветер стих.

Избы стояли такие же нетронутые, в два порядка, заваленные снегом. По склонам, за избами, поднимались на голых корнях сосны, как на скрюченных пальцах. У них стволы были желтые с черным, и - тишина, только далекий-далекий вороний крик.

Запах старого дерева от заборов проходил и сквозь чистый снег. Из-за заборов навстречу двигались колючие грушевые ветки, у некоторых даже сохранялись листья, они как глиняные, по краям пупырчатый снег, а в середине аккуратные снежные точки. И я тронул точку пальцем.

За углом из сугроба пялилась в меня красная машина с распахнутой дверцей - видно, въехала сюда от холмов.

"К бабе Фае, - пожалел я себя, - ээ-эх. Не уезжай, баба Фая, не оставляй одного..."

Но из калитки выбежала, согнувшись, незнакомая фигура в дубленой куртке, сапогах, с платком на шее и, что-то нацелив на меня, крикнула, как собаке:

- Стоять!

В кулаке зажат черный баллончик с газом, левой рукой фигура заткнула платком нос и рот.

- Оставь его, слышь! Не бойся.
- За открытой дверцей машины высунулось вялое лицо бабы Фаи.
- Это квартирант мой, лыжник.

Человек опустил баллончик, все еще не доверяя, и отнял медленно от носа платок. Это тоже была женщина, но не старая. С закушенными губами.

- Верно, - я подтвердил.
- Тут я лыжник.
- И, сообразив, отчего пугаются, стянул намордник, темные очки.

- А может, возьмем его?
- предлагает баба Фая, и на ее желтоватом лице становятся вроде больше остренькие глаза, баба Фая только казалась вялой.

- Это куда?! Нет-нет...
- запротестовал я тут же, отпихиваясь от них намордником.

- Поедем, милый. Ми-лый!
- увещевает меня баба Фая.
- Поможешь нам, давай!

И уже покорно, обняв свою сумку с консервами и хлебом, я сидел позади них, а впереди мелкоклетчатый платок бабы Фаи и белый с розами Ани-водителя, сбоку проносились тяжелые, в снегу, лапы елей да такие четкие, бледно-зеленые от лишайника стволы берез.

Потом в окне пошли поляны, одна, другая, стояли кое-где брошенные машины носами навстречу, будто бежали оттуда, с той стороны.

- Остановись, - сказала Фая, стиснув Анино плечо, и Аня притормозила.

Очень близко торчали две машины в затылок. Одна со снятым, начисто выдранным мотором, точно безголовая, вторая без колес, только ржавчина под ней на снегу.

- Погляди, милый, - обернулась баба Фая.
- Что написано?

Я приотворил дверцу и прищурился.

На боку машины расплывшейся зеленой краской было намалевано криво: "Малая грузинская дорога". И дальше, красной краской: "Савчук".

Я сижу на скамье. Набережная. Надо мной листья каштана.

Я смотрю вверх, зажмуриваю под осенним солнцем больные глаза: мимо меня идут, я слышу, разговаривают деликатно, негромко, словно нежно чирикают, тихие французы.

Бог ты мой, я всегда бежал. Но к чему?

Когда я сбежал первый раз из дома в нашем маленьком городке, мне стукнуло, по-моему, пять лет. Я отстал от мальчишек, а вечер уже, и везде погас свет, все знали: начались маневры. Наконец вышел куда-то на берег по гремящей гальке к Черному морю. Кругом лежали мертвые дельфины, я помню этот запах, а с моря шел далекий гул орудийной пальбы.

- Направо, - кивнула баба Фая, когда прочел ей надпись на раскуроченной машине.
- Отсюда направо, - пояснила она Ане, чтобы та сворачивала на проселок.

Теперь деревья снова рядами пошли за стеклом, они стали тоньше, и между стволами замелькало шоссе, очень светлое, широкое.

"Чего ж мы тут ковыляем?.." - хотел я спросить, но расступились деревья, и я понял, что это река.

Впереди по снегу, поднимая руки, рванули люди, выскочившие из леса, и Аня, поколебавшись, начала тормозить, вытаскивая из кармана куртки баллончик с газом.

- Документы, - сказал, когда затих мотор, первый с автоматом, зажатым под локтем, и пристукнул варежкой по нашему красному капоту.
- Выходи! Патруль.

У этого было молодое, в каких-то буграх лицо, узкие глаза и губы как замерзшая бесцветная щелочка. Двое других, низенький, с широкими плечами и худой, высокий, оба в таких же десантных куртках, стояли не шевелясь с автоматами.

- Да мы к леснику едем, сыночки, к леснику, - успокаивая, заторопилась, запела сладко баба Фая, отворяя дверцу.

"Сыночки" молча смотрели, как вылезает она из машины, объясняя, что Аня приехала за матерью, а та ушла три дня назад и, может, у лесничихи заночевала, у подружки...

- У подружки, - усмехнулся первый.
- А ну, кому сказано? Выходи!

Высокий, огибая машину слева, отщелкнул багажник.

- Ну?..
- держась за ручку моей дверцы, наклоняясь, повторил с угрозой первый прямо мне в лицо, в приспущенное стекло. Под десантной его каскеткой, из-под козырька, выглядывала на сморщенный лоб челочка. Я медленно вылез.

- Паспорт, - приказал он, опустив ладонь на дуло висящего на ремне автомата.

- Да кто вы такие?!
- вдруг взорвалась Аня, выскочившая наконец наружу, краснея пятнами, и подняла руку с баллончиком.
- Какое право вы...

- Стой!
- крикнул, предупреждая, широкоплечий, низенький и сделал шаг наперерез.
- Мы дезертиров ловим. Ясно, девка?

Он соскользнул пониже взглядом, по дубленой курточке, рейтузам, ее сапожкам.

- Постой ты, постой. Продолжай, сержант.

Я понял: вот их старший, и дальше качать права нельзя.

Я вынул паспорт.

- Та-ак, - листая, протянул сержант.
- Вален-тин Михайлович? Так, повторил он, глядя на фотографию, потом на меня.
- Откуда паспорт?! Быстро! Отвечай! Где взял?

- Я?..

Мощный звук - вовсе не автомобильного мотора - к нам вынесло от реки, оттуда вылетела и повисла чуть не над головами светло-зеленая рыба с длинным, тонким, загнутым вверх хвостом. Над металлической этой рыбой бешено вертелась мельница лопастей.

- Кончай!..
- крикнул низенький, дергая вперед автомат.

Но они уже бежали, сержант и худой, высокий, к лесу, пригибаясь. Низенький повернулся и, так же петляя, как под пулями, бросился вслед.

Вертолет сделал плавный круг над машиной и поднялся выше, еще выше - странная рыба с окошками, с колесами на животе, - поплыл к лесу.

- Скорей, скорей! Садитесь!
- закричала Аня. Я подобрал отброшенный в сторону паспорт, и мы скорей полезли в машину, она рванула с места, и уже подпрыгивало в удлиненном зеркальце на лобовом стекле Анино лицо, уменьшенное этим панорамным зеркальцем, маленькое, почти с кулачок, сморщенное, с несчастными, моргающими глазами.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.