Знакомства

Годарова Наталья

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Наталья Годарова

Знакомства

Я - на полу. Простом паркетном полу без мастики, без ковра, способного заботливо прикрыть изъяны. Сижу, прислонившись к ножке единственного кресла. Смотрю в холст, прижавшийся к мольберту, который будто специально ушел от меня в противоположный конец комнаты. На холсте - кувшин. Он весь в бликах. Светит на влажном столе среди прочего. Кувшин - это я. Как и все, что выходит из под моей кисти. Один бок у кувшина в два раза больше другого, и стоит он, кувшин, выглядывая из-под зеленоватой плоти яблока, на самом краешке... А птица всегда пересекает небо в самой середине. Даже если не хочет. Куда не взлетишь - везде середина. Я так хочу отразить путь птицы. Но моя птица середины не найдет. Она попросту пребывает в яйце. Проворачивается ключ в замочной скважине. Легкий щелчок. Это соседка за стеной. Она еще не знает, что я придумала сделать с нами сегодня. Я слышу как падают, туго стукнувшись об пол, туфли с ее ног. Потом быстрые шаги ребенка. Короткий разговор. И вот оно, начинается... Я вижу, я чувствую. Назовем тебя просто - Ты. Ведь ты - моя ровесница. Так вот, ты, которая за стеной, слышишь какой-то шорох, щекочущий ухо, затем словно похрустывание сухаря белым кроликом. Обернувшись на звуки, ты обнаруживаешь между туфлями, которые почему-то небрежно оставила лежать каблучками вверх, серенького, мокрохвостого мышонка. Он царственно восседает на зеркальной поверхности паркета и грызет черствую черную корку, каких в твоем доме никогда не бывало. В кристально-чистом твоем дворце никогда не было мышей и черных корок. Ты брезгливо поеживаешься, натыкаясь взглядом на рассыпанные по прихожей черные крошки и пятишься на кухню, чтобы удостовериться: в хлебнице нет и не может быть черного хлеба. И ты действительно находишь на кухне половинку ослепительно белой внутри булки, но лежит она почему от не в хлебнице, а в алюминиевой кастрюле, плотно прикрытой крышкой, и булка непривычно сыра. Ты отщипываешь от нее кусочек, кладешь в рот, с отвращением жуешь... И вдруг вспоминаешь, что впервые за сознательную жизнь притронулась к еде, не помыв рук. Тогда тебя охватывает гнев. Ты хочешь позвать ребенка и спросить, откуда в доме черный хлеб, мыши и чем он вообще занимался в твое отсутствие. Но вместо этого ты, пройдя в залу, подходишь к сидящей на подоконнике кукле, укладываешь ее набок и заботливо прикрываешь пледом. После ты возвращаешься в узкий коридор между ванной и кухней, откуда не видно, что происходит в прихожей, и садишься прямо в платье на пол, прислоняешься сутулой спиной к холодной стенке, прикрываешь глаза. Ты слушаешь восхитительный хруст черной корки, представляешь ослепительно белые зубки мышонка... Тебя обдувает соленым ветерком. И думается: а хорошо бы посыпать корку крупной солью и послушать еще и хруст соли. Но вдруг тебя словно выводят из забытья пинком ноги. Вскочив, ты тупо смотришь на место, где только что сидела. Нагнувшись, ты прикладываешь к нему тыльную сторону ладони: да, паркет теплый, платье измято - значит, на полу сидел ни кто иной, как ты. "Глупая, глупая!" - повторяешь ты и бежишь - босая - в спальню, чтобы переодеться. Ты нарочно пробегаешь мимо зеркала, хотя совершала раньше церемонию переодевания исключительно перед зеркалом. Упершись коленями в мякоть кровати, ты начинаешь снимать с себя украшения и бросать их прямо на покрывало. Но делаешь ты это не импульсивно. Наоборот, ты долго и скрупулезно разглядываешь каждую деталь. Вот кольцо. Что оно, крошечное, делало на пальце? Вдруг бы кто-либо из джентльменов захотел поцеловать тебе руку и прикоснулся бы губами не к теплой, нежной коже, а к металлу? А браслет? Зачем он заставляет сиять запястье - такой неудобный, душный, как будто рука - это шея и шею стянули микроскопическим железным обручем. Ты с удивлением обнаруживаешь, что уши у тебя маленькие, но ядовито-зеленый камешки в серьгах оттягивают их вниз, как тесто. Сдернув, с себя взвившееся от вихря наполняющих тебя чувств платье, ты поскорее набрасываешь его на все эти постыло блестящие штучки и распахиваешь гардероб. Ты долго обводишь взглядом ряды вешалок, выбирая подходящую одежду, хотя знаешь, что всегда носишь дома длинный ситцевый халат с большими розочками, но сегодня тебе хочется иного. И ты выбираешь брюки и синюю безрукавку. Потом, уже в брюках, ты долго стоишь, склонившись над ванной, подставив лицо под струйки душевого крана, который можно держать в руке и направлять куда угодно. Ты сознательно не притрагиваешься к лицу руками, чтобы по ним не текла нечистая смесь из туши, теней и бог знает чего еще. Тебе не хочется смотреть на то, что льется с твоего лица. Наконец каким-то шестым чувством ты понимаешь, что лицо стало чистым и от души натираешь его полотенцем, предварительно вытерев губкой остатки жирной помады. Ничто больше не украшает тебя а значит, и не сковывает свободу действия. Ты выбегаешь в залу и ставишь пластинку с любимой английской мелодией. Она нетороплива, мягка, отстранена. Но ты вдруг понимаешь, что далекий этот голос не подходит к твоим брюкам, безрукавке и обнаженному лицу. Ты достаешь кассету, которой опять-таки никогда не было в твоем доме, немного прокручиваешь ее и сразу находишь нужное место. Звучит гитара. Музыка берет тебя за руку и подводит к высокому книжному шкафу. Ты смотришь наверх . У тебя возникает странное желание взобраться на него. Ты придвигаешь к шкафу тумбочку, ставишь на нее один стул, потом другой стул. На этот другой стул ты кладешь несколько толстых книг и начинаешь поэтапно штурмовать вершину. Да, перед твоим мысленным взором не шкаф, а настоящая скала. Оглушительно тихо. Ты тычешь кулачками в голубоватые ледяные глыбы, взгляд твой прикован к чуть виднеющей над вершиной точке - какой-то птице... Ты не смотришь вниз и тебе не страшно. Но когда ты наконец оказываешься на шкафу, некто опять возвращает тебя к реальности грубым пинком ноги. Ты видишь тумбочку, стулья, книги - всю эту хрупкую конструкцию - и приходишь в отчаяние. Где ребенок? Что, если он увидит тебя в столь глупом положении? А если он захочет повторить? Господи, что это с тобой сегодня? Ты проводишь ладонью по лбу, пытаешься нащупать пульс. Ты понимаешь, что не сможешь так же поэтапно спуститься вниз. Ты просто сорвешься. А мышонок все хрустит корочкой, кукла лежит на боку, прикрытая пледом. В ванной шумит вода, которую ты забыла перекрыть... Тебе до коликов в животе хочется съесть простую яичницу с помидором. И тогда действие опережает мысль. Мысль: "Боже мой!" Действие - прыжок. Ты спрыгиваешь со шкафа и, приземлившись на корточки, с облегчением обнаруживаешь, что цела. Ты сбрасываешь книги прямо на пол, берешь оба стула и, прокрутившись на месте, опрокидываешь их. Затем ты отодвигаешь тумбочку к подоконнику, срываешь плед с куклы и застилаешь им тумбочку. На секунду взгляд твой задерживается на разбуженной тобой кукле и раздосадованный ее вид волнует тебя. Потом ты снимаешь с себя безрукавку, комбинацию, бюстгальтер. Вылезаешь из брюк и трусов. Все это остается лежать на полу, как куча мусора. А ты... Ты - обнаженная. Мы обнаженные. Ничто больше не украшает нас. Мы совершенно одинаковые. Ты - по одну сторону стены, я - по другую. Здравствуй! Пробежавшись несколько раз из конца в конец комнаты, ты ложишься на диван и закидываешь руки за голову. Ты улыбаешься. Ты понимаешь, что муж, который сегодня так сильно задержался, никогда не придет, что у тебя бродячей души - нет и не может быть мужа. А если нет мужа, то, возможно, не будет и ребенка... Ребенок! Господи, что это с тобой? Ты начинаешь всхлипывать. Тебе кажется, что ребенок вернулся в твое чрево и превратился в пылинку пылинок. "Это все она, кукла!" - кричишь ты, стремительно вскочив. Распахнув окно, ты выбрасываешь куклу вниз, врываешься в спальню, срываешь с вешалки любимый халат, накидываешь его, кое-как застегиваешься и начинаешь метаться по квартире в поисках ребенка. Звенит хрустальная люстра. Перешептываются стаканы в серванте. Вот он, Господи. Вот где ребенок. Он сидит в лоджии на коврике с машинкой в руке и с удивлением заглядывает в твое неестественно естественное лицо. Ты бросаешься к нему и прижимаешь его голову к груди, прикрытой халатом. Плач твой усиливается. Вот что я сделала с тобой! Ты имела неосторожность заказать мне свой портрет и я втиснула в твое элегантное тело с непонятной мне душой нечто инородное - себя. Ты не знала, что я умею писать только автопортреты. Даже кувшин, выглядывающий на моем холсте из-под раздутого от гордости яблока даже кувшин - всего лишь я. И яблоко - я. В тот миг, когда ты повесишь у себя в зале свой портрет в моем исполнении, ты станешь несчастной. Ты увидишь в своих глазах мою сумасшедшинку и она тебе наверняка понравится. Тебе захочется походить на портрет, но ты не сможешь. Тебе покажется, что ты живешь не так, как велел тебе Бог. И тут уж я ничем не смогу тебе помочь. Знала ли ты, что искусство распинает? Но, Господи, втиснув в тебя инородное, пропихнув его в самую глубь твоей души, я нашла в ней то единственное, что отшатнулось от меня. Ты блаженно шла по моим следам до тех пор, пока я не подменила живого ребенка своей куклой. Человек, вышвырнувший в окно мою куклу, не был мною. Может быть, тебе станет легче, если я изображу тебя, как мадонну, с младенцем на руках? Не знаю - не знаю. Как мне понять всех нас? Я подхожу к зеркалу. Я всматриваюсь в свое лицо, которое странным образом одновременно и твое. Потом я поворачиваюсь к другому зеркалу. Я замечаю, что зеркала стоят друг против друга. И тогда я сдвигаю их близко-близко, так, чтобы в поле их зрения не попали посторонние предметы. Что они видят, зеркала? Я могу фантазировать, о чем угодно, но никогда мне не узнать, что видит в зеркале зеркало, когда кто-либо из нас не маячит между.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.