Ратоборцы

Воронова Влада

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ПРОЛОГ

Боль — это ещё пустяки, её так легко притупить, а притупивши, и вовсе отключить… Регенерация — вот что мерзко. Человеки так люто завидуют эльфийской живучести… Знали бы, чем она оплачивается.

Переломанные кости, разорванные мышцы, рассечённая кожа шевелятся сами по себе, ищут утраченное единство, смыкаются с тошнотворным чмоканьем, срастаются с до жути противным скрежетом, которое слышишь только ты, ты один. Можно убрать боль, но не чувство тела, не способность ощущать.

После придёт холод — глубокий, бескрайний, непросветный. Держится он недолго, минуты три, но даже одно мгновение возвратного холода — очень много, ведь это холод самой смерти. Озноб от её прощального прикосновения не отпускает целую неделю, и ничто не в силах его прогнать — ни жаркие любовные ласки, ни крепчайший ром, ни обжигающе-горячий кофе.

Дариэль открыл глаза. Чахлые деревья чужого города лениво покачивают лысоватыми ветвями. Деревья… Даже человеки знают — где бы эльфу не довелось жить, умирать он обязательно будет под деревом. Но сегодня от смерти удалось откупиться холодом. Дариэль вернулся с самого края бытия. Взор заволокло серым туманом, временная слепота — верная спутница регенерации.

Шаги. Двое. Человеки. Мужчина и женщина.

— Смотри, — сказала человечица, — пьяный эльф валяется. — В голосе явственно звучит удивление, словно эльфа видит впервые в жизни.

— Хелефайя, — поправил мужчина. — Эльфы — сказочные персонажи, маленькие человечки со стрекозиными крылышками. А эти себя хелефайя называют. Слово «эльф» — полуругательство-полудразнилка, вроде как для нас назвать итальянца макаронником, а немца — колбасником или пивохлёбом.

— У него волосы чёрные, — заметила женщина. — Я думала, что эльфы… хелефайи, — поправилась она, — золотоволосые.

— Золотоволосые — это лайто, светлые хелефайи, а он — дарко, тёмный. Но что бы ваши легенды ни болтали, разницы между ними никакой, всё один пёс.

— Вот как… — в голосе человечицы прозвучала нотка разочарования. — Я думала, лайто и дарко — разные племена.

— Ещё скажи «добрые и злые эльфы», — хмыкнул мужчина. — Нет, они одним племенем живут. И если владыка тёмный, то владычица обязательно светлая, и наоборот. Закон такой. В одном племени дарко и лайто всегда более-менее поровну. Хотя их никто и не считает, само собой получается. Говорю же тебе, разницы никакой.

Женщина с Технической стороны мира, а мужчина — местный, со Срединной.

— Весь Гавр заполонили, сволочь остроухая, — зло сказал человек.

— Морис, — испуганно воскликнула человечица, — он не пьян. Его избили! И как зверски…

— Эльфийская банда, больше некому, никто другой хелефайю отметелить не сумеет, только свои. — Мужчина скверно выругался, извинился перед спутницей и пояснил: — Три четверти криминала — их работа. Жестокие до невероятия. Между собой разбирались, человек давно бы сдох, а этим тварям всё нипочём.

— Морис, надо в полицию позвонить. И в скорую помощь.

— Обойдётся. Регенерирует.

— Морис, он не похож на бандита, скорее на жертву.

— А как же… Не бандит, так холуй бандитский, «шестёрка». Огрёб за нерасторопность в услужении. Или у своих же своровал, крысёныш длинноухий.

— Но если…

— Никаких «если», — отрезал мужчина. — Порядочные хелефайи в одиночку никогда не ходят, минимум по четверо, и с местным провожатым, из полиции или турагенства. Это вышвырок. Изгой. Его из племени выперли, за дела хорошие. Таких здесь полно, вся шваль на Срединную сторону лезет, на Магической им не живётся.

— И за что из племени изгоняют? — спросила женщина.

— За убийство, за наркоторговлю. Ещё нарушение тарго, табу такое хелефайское, но это редко бывает, по большей части — наркота и трупы. А тут они во всю разворачиваются, житья нет от сволочи остроухой.

— Мерзость какая, — ответила человечица. — Даже здесь этой мерзостью людей травят. — Голос дрожит от гадливости, наркотики для неё не просто абстрактное зло, здесь слышно давнее, но всё ещё глубокое горе.

«Они добьют меня», — понял Дариэль.

— Пошли отсюда, — сказал человек. — Хватит на дерьмо смотреть.

«Да благословят вас все человеческие боги за вашу доброту», — подумал Дариэль вслед уходящим человекам. Ему дозволили жить. Его не добили.

— Лезут и лезут, — слабо доносилось ворчание мужчины. — Как мухи на мёд…

Мёд. Дариэль едва слышно застонал. Единственное, что способно прогнать белый, то есть смертный озноб — мёд.

Непереносимо отвратительные звуки регенерирующей плоти вдруг заглушила музыка. Примитивная, человеческая, она показалась Дариэлю прекраснейшей из всего, что он когда-либо слышал. Моцарт, двадцать третий концерт. Дышать, и то стало легче. Дариэль попробовал привстать.

— Лежи пока, — сказал Дариэлю хриплый сорванный голос неведомой расы и пола. — Рано ещё.

Моцарт кончился, и в пуговичках наушников загремел рок, речитативом завыли жуткоголосые певцы. Язык совершенно незнакомый. В следующее мгновенье певцов опять сменил Моцарт, теперь уже сороковая симфония. Вкус у обладателя наушников оказался разнообразным до невероятия: классика, попса, рок, этника… Дариэлю доставалась только классика, таинственный Некто словно чувствовал — никакую другую музыку хелефайя сейчас слушать не сможет, лучше чваканье и скрежет регенерации.

Плоть восстановилась, Некто помог Дариэлю подняться.

Мужчина. Но вот кто — хелефайя, человек, гоблин — совершенно не понятно. Некто отвёл Дариэля на скамейку, сел рядом, с правой стороны.

— Спасибо, — прошептал Дариэль и снял наушники, протянул незнакомцу. — Не утруждай себя более. Со мной уже всё в порядке.

— Оно и видно.

Приближался возвратный холод. Дариэлю хотелось, чтобы Некто ушёл, прощальное прикосновение смерти — отвратительное зрелище.

Некто попытался надеть ему наушники, но хелефайя отстранился.

— Нельзя. Теперь нужна тишина. Уходи!

Захлестнул холод.

Некто крепко обнял Дариэля, прижал к себе. Хелефайя почувствовал, как бешено колотится у незнакомца сердце, гонит по венам горячую кровь. Очень, очень горячую, такую горячую, что отступил холод смерти. Дариэль словно в живой целительный источник окунулся.

Но холод потому и зовётся возвратным, что приходит снова и снова — те, кто покидает обитель смерти, должны сполна расплатиться за столь великую милость.

Некто опять прижал Дариэля к себе. Теперь хелефайя видел его мысли, его представление о тепле.

Сельский дом, полукухня-полугостиная с огромной печью, за окном свирепствует вьюга, но посланница смерти бессильна войти в тёплую, очень тёплую комнату.

Жаркий летний полдень, яркая зелень травы, белизна берёз, запах сена и мёда. А берёз слишком много, так не бывает — целый лесок из одних берёз.

Серый замурзанный город, хмурые серьёзные лица, острые, напряжённые взгляды — и вдруг невероятно искренняя, приветливая улыбка, настоящее солнышко.

И холод этой улыбки не выдержал, ушёл.

Дариэль потёр прозревшие глаза. Свет раннего майского утра слишком яркий, обжигает. Некто вложил ему в руку тёмные очки.

— Спасибо.

Пару минут Дариэль смотрел в пространство, привыкал видеть. Некто молча сидел рядом. Едва Дариэля отпустил холод, Некто отодвинулся — не слишком далеко, но и не слишком близко, на расстояние даже не телесного тепла, а только присутствия. Гоблины на такую тактичность не способны, человеки — тем более, так тонко понимать чувства другого может только хелефайя.

Глаза привыкли к свету, Дариэль снял очки и, не глядя, отдал их неведомому собрату.

— Эрэ таоалеос ни'аллани, — начал он благодарственные слова, которые должно произнести перед тем, как посмотреть на своего благодетеля, — ти'ил раивиулни…

— Я не понимаю по-вашему, — перебил Некто. По-французски он говорил с лёгким акцентом. Дариэль такого произношения никогда прежде не слышал. Он посмотрел на незнакомца.

Человек. Тощий рыжеволосый парнишка лет двадцати, простоватое лицо в конопушках, мосластые руки. Стрижка очень короткая, разве что не под ноль, а волосы всё равно кажутся растрёпанными лохмами. Светлая голубо-серая клетчатая рубашка, потёртые джинсы, лёгкие бежевые сандалии. Из нагрудного кармана рубашки свисают наушники МР3-плеера. Студент, сразу видно. Куда его понесло в такую рань? Или наоборот, позднее возвращение? Скорее всего, так и есть — от парнишки едва уловимо пахнет вином, девичьими духами, дымом гриля.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.