ПРО ЖИЗНЬ СОВСЕМ ХОРОШУЮ

Дрозд Евгений Ануфриевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Летун

Ближе к полуночи Цокотухов прыгал вниз с шестнадцатого этажа.

Прыгал каждый день, не пропуская.

И зимой прыгал, и осенью, и летом, и весной, и по субботам, и по воскресеньям, и когда был один, и когда баба приходила, и в хорошем настроенье, и в дурном, и поужинав, и натощак, и пьяный, и трезвый, и голый, и одетый, и покакав, и не очень, и здоровый, и больной.

Вот как накатит что–то эдакое изнутри, так сразу на балкон и — вниз.

Очень любил Цокотухов это дело, даже пуще баб, и больше, чем поесть или покакать, или уж — восторг какой! — газетку почитать, особо вслух и по складам.

И вот однажды подловили Цокотухова, когда он на балконе появился, и кричат:

— Ты, мил паршивец, чем тут занимаешься?

— Как чем? — вроде и не понимает Цокотухов, сильно удивляясь, а ведь говорят с ним ясно, по–родному, без интеллигентских матюгов, тут и любой дурак поймет, а этот, значит, корчит из себя…

— Да вот, — указывают, — что ты тут сигаешь? За каким таким рожном?

— А я не сигаю, — отвечает Цокотухов, нехороший, сразу видно, человек, на склоку так и нарывается. — Я , — говорит, — летать учусь.

Все начинают тут смеяться — прямо хохот. Вот и говорят, когда смешное отошло:

— Дурак ты, мил паршивец. Круглый идиот. Да кто ж так учится летать? Ты посмотри, какая высота! Шестнадцатый этаж — убьешься!

— Да? — удивляется им Цокотухов. — До чего вы умные. А я–то думал — все равно. Ведь я ж пока учусь. А вот — такая высота…

Назавтра Цокотухов снова прыгнул вниз с шестнадцатого этажа.

И ничего — разбился.

А предупреждали!..

Анатомия слуха

Вот разбился Цокотухов, и у него прорезался слух.

Стал он слышать все на свете: и как у соседа в животе по пятницам бурчит, и как обсчитывают в Магадане, и как кузнечики зимой стрекочут, и как щебечут птички средь аймака Мандал–Гоби, и как любовники друг другу слова нехорошие, потому как одинаковые, говорят, и много еще всего разного стал слышать, но не в этом дело.

Прорезался у Цокотухова особый слух — музыкальный.

Вот разбился Цокотухов, и враз потянуло его не то на мандолине, не то на рояле, не то на кишках бычачьих играть — спасу нет, как хочется, и слух ведь есть, талант, поди, а ни на чем играть не может — не умеет. Попробовал там, подловчился сям — один хрен, не идет мотив, хоть тресни. Стал печальным Цокотухов — страшно посмотреть. Картинка не для слабонервных.

Тут один умник подвернулся, отставной интеллигент. Вот подвернулся этот умник и душевно говорит:

— Я научу. Ты — что? Ты пальцами тренчишь, а это, знаешь, хлам. Концами много не начешешь. Тут тебе не баба, тут, брат, слух. А слух — чего? Он весь в нутре. В душе сидит. Щебечет и поет. Вот пукнешь — это слух идет, но только грубый. Понимаешь?

Цокотухов очень даже понял и расцвел.

И, чтоб душой играть, и, чтобы слух пошел куда как тонкий, прямо ангельский такой, любезный сердцу каждого, взял Цокотухов в магазине импортный кларнет и прямо у прилавка его съел. И стал душой на нем играть, мотивы так и полились, в натуре — слушать бы и слушать, детям до шестнадцати — как раз. Короче, обалдение и счастье на века.

Тут прибежали отовсюду, стали громко хлопать, удивляться — дескать, надо ж, отыскался самородок, вон какие ходят среди нас! А после — новый умник подвернулся, застарелый друг людей, плешивый монголоид, и бесцеремонно говорит:

— Да как же так? Ты как играешь, помесь чучела с футболом? Ты же съел кларнет! Ты должен архипомереть, а не играть. Тебе ж там все разорвало!

— Да? — удивляется ужасно Цокотухов. — А я думал: ежели душой, то все равно, куда засунуть. Лишь бы к ней, к душе, поближе.

— Ты анатомию учил? — а это уж другие тоже начинают, от ума большого начинают, у нас самый умный, как известно, образованный народ.

— Нет, — отвечает Цокотухов, а в натуре–то играет разные мотивы, сукин сын. — Слух у меня. Ведь я ж пока учусь. А вот — такая анатомия… Не знал.

И он опять им заиграл.

И ничего — порвало у него там все, что есть, внутри, кишки наружу.

А предупреждали!..

Как в цирке

Вот у Цокотухова все внутри разорвало, и стал он очень сильный.

То есть стало ему казаться, что он очень–очень сильный, ну, такой прямо сильный, что прямо сладу никакого с этой силой нет: вот что хочешь разобьет, что хочешь сдвинет, что хочешь отнесет, поднимет, завернет — в рулончик или в крендель–вензель–сикось–накось, никаких теперь проблем.

Стал Цокотухов самый–самый сильный на Земле, и в Солнечной системе, и в ближайшем рукаве Галактики, и во всей Галактике, и в ближнем сверхскоплении галактик, и в Метагалактике, и во всех вселенных сразу, со всеми их белыми и черными дырами и жуть как высокоразвитыми цивилизациями, которых нет нигде.

Могуч стал Цокотухов — в любом смысле, как ты там ни посмотри.

Вот идет он вечером по улице и видит: строят дом. То есть строить–то, конечно, строят, а ни хрена не строят — кран намертво стоит. Не то заржавел, пока годами тут лежал, не то раскурочили, покуда собирали. И народу нет. Оно понятно: если кран стоит, откуда же народ, народ–то нынче трудовой, ему на технику плевать. Цокотухов очень даже возмутился и стал эти всякие бетонные панели сам наверх таскать, не потому, что сила есть — ума не надо, а потому, что дом решил достроить. Для кого старался — не известно, самому здесь все рано не жить, да ведь ему: что строить, что ломать…

Ну, никаких проблем у человека! Сильный очень. Тут люди, значит, увидали — и бегут. Со всех сторон бегут: и зрители, и те, кто должен строить, и сорок пять дежурных постовых.

Вот прибежали, смотрят, как там Цокотухов наверху шурует, и кричат:

— Эй, ты чего? Не видишь разве — дом шатается, не сделали еще?!

— Ага, — согласен Цокотухов, — вот и строю, чтобы не шатался.

— Да ты, поди, дурак совсем! — кричат ему со всех сторон. — Куда же ты один? Тут кран не может, а ты — сам… Раздавит! Уходи!

— Да? — удивляется могучий Цокотухов, вечная манера у него. — Х–м… Как же так? Таскал, таскал… А вот — раздавит… Не подумал.

Ну, забросил он еще пять–шесть панелей на двенадцатый этаж.

И ничего — как муху, раздавило.

А предупреждали!..

Бракорасположенный

Как раздавило Цокотухова, стал он очень влюбчивый.

Всех баб, которых видел, стал любить: и платонически, и в письмах, и на пляже, и в кровати, и в подъезде, и в подземном переходе, и у Мавзолея, и в такси, и в учреждениях, и даже через объявления в газете.

Потрясающе любил.

Тут встретился нечаянно с одной и так уж полюбил, что спасу нет: жениться надо, а то неудобно.

Честный был.

С мечтами.

Вот приводит Цокотухов в ЗАГС невесту — бабу мощную, веселую: она толкала штангу и бежала по–пластунски марафон, всегда на время или на спор — побеждала.Цокотухов ее просто обожал.Тут увидели все и стали удивляться, головой крутили да невесту щупали с опаской, а потом давай кричать:

— Какая же ты жопа, Цокотухов! Ты кого себе нашел? Она ж тебя заест — вон тумба! И затихнешь навсегда. — Да? — удивляется влюбленный Цокотухов. — Я–то думал: я ее очаровал. Хозяин в доме, мир в семье. Я ведь не пробовал еще… А вот — заест… Чудно!И обженился Цокотухов, пятерых детей завел, собаку и герань на подоконнике, на трех работах день и ночь ишачил, скарб особенный в дому держал.

И ничего — затих, она его заела.

А предупреждали!..

ПРИЛОЖЕНИЕТак говорил Цокотухов

Вот затих Цокотухов, заездился — и в момент у него зачесался язык. Спит ли, ест ли, книжку ли читает, вкалывает ли или что еще, а непременно — скажет. И балдеет, сам не свой. Ну, например.

Настало время говорить. Вот так поговорим, потреплемся — времечко–то незаметно и пройдет. Важно хотеть иметь, когда дают…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.