Без знаков препинания Дневник 1974-1994

Борисов Олег Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Без знаков препинания Дневник 1974-1994 (Борисов Олег)

Москва • ACT • Астрель • 2002

УДК 821.161.1-94 ББК 84(2Рос=Рус)-4 Б82

Ю.А. Борисов благодарит за помощь в работе над книгой СИ. Топорова, Н.Н. Машенджинову, М.Р. Литвин, Д.Г. Иванеева, ЭТ. Верника, семью Ануровых.

Scan&OCR KostiK Oct/2008

Проект О.А. Туркестановой Оформление и дизайн обложки Ирины Сальниковой

В книге использованы фотографии из семейного архива

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Борисов О. И.

Б82 Без знаков препинания: Дневник. 1974-1994/ О. И. Борисов. — М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2002. — 384 с.

ISBN 5-17-010156-2 (ООО «Издательство АСТ») ISBN 5-271-03186-1 (ООО «Издательство Астрель»)

УДК821.161.1-94 ББК 84(2Рос=РусМ

Подписано в печать 28.08.2001. Формат 84 х 108 У12. Усл. печ. л. 28,08. Гарнитура «Гарамонд». Печать офсетная. Тираж 7 000 экз. Заказ № 4148.

ISBN 5-17-010156-2

(ООО «Издательство АСТ»)

ISBN 5-271-03186-1 © IO.A. Борисов. Текст, 2002

(ООО .Издательство Астрель») © ООО «Издательство Астрель», 2002

Тут у Олега Ивановича...

Все началось в тот день, когда мне исполнилось пять. Это был наш первый серьезный разговор.

Отец зашел ко мне в детскую, взял за руку и привел к книжному шкафу, который располагался в гостиной («Шкафик мой родной!..» — как говорила Любовь Андреевна Раневская). Я запомнил, что с полки был снят томик Гоголя:

«Это Николай Васильевич. Самое первое собрание в нашей библиотеке... Вот тебе талон на новое собрание — Чехова. Вот деньги, поди и выкупи первый том».

Все мы тогда — папа, мама и я — жили в Киеве. На первом этаже дома по бульвару Шевченко, 10, в котором находилась наша квартира, был магазин подписных изданий. Окрыленный полученным заданием, я начал «собирать библиотеку».

К тому времени в книжном шкафу уже стоял зеленоватый Лесков петрозаводского издательства, восьмитомники Шекспира и Станиславского, синий Томас Манн и — без особой надобности — Майн Рид и Рабиндранат Тагор. Библиотека постепенно росла, и мне запомнился разговор, когда я принес последний, десятый том из собрания Достоевского: «Самая удивительная в мире профессия — писать книжки! В особенности такие, как эта, — и он со значением постучал пальцем по «Федору Михайловичу». — Но я уже никогда ничего не напишу, потому что напрочь лишен этого дара».

Разговор о писательстве был продолжен значительно позже — уже в 78-м. Тогда я впервые узнал, что отец ведет дневники. Он показал свои наброски к «Трагическому артисту» и попросил запись Пятой симфонии Шостаковича в исполнении Е.А. Мравинского. Пока я разбирался в непростом его почерке, он внимательно слушал поскрипывающую пластинку: «Кажется, в своих ассоциациях я не ошибся. Вот опять эта девочка-чертик из феллиниевского фильма... Главное, чтобы никто никогда не прочитал этих записей! В особенности — Мравинский!..» На чтении других рукописей я не настаивал, а он долгое время не предлагал — я только иногда подглядывал за тем, как он склонялся над толстым ежедневником.

Необходимость в консультациях у него периодически возникала. И тогда из его комнаты раздавалось: «Напомни, пожалуйста, этот «исполинский сапог» — это когда он писал о пианисте Гаврилове. Или вдруг: «Что это за цитата? Выписал — и не могу вспомнить: «Мы на земле недолго, мы делаем много дел дурных и говорим слов дурных». Кажется, из «Карамазовых». А вдруг не из «Карамазовых»?

Итак, первые записи появились в 74-м. А последняя — в 94-м — за две недели до его ухода. Охвачен период в двадцать лет. Хотя на самом деле в этих дневниках — вся его жизнь: и детство, и учеба в Школе-Студии, которые даны ретроспективно.

Ко многим этюдам — он их чаще всего так называл — возвращался по нескольку раз. Наиболее плодотворными были 90-93-е годы, когда переделывалось или дописывалось то, что было начато раньше. Некоторые записи появились в книге А. Караулова «Олег Борисов». Однако они не удовлетворяли отца, и он с большим азартом принялся за переделки. Много времени проводил со словарем Даля, а в один момент стал подумывать и о названии для всей книги. Остановился на таком: «Без знаков препинания».

«Во-первых, это одна из составляющих моей маленькой системы, — объяснял он. — Во-вторых, знаки препинания должны что-то с чем-то соединять. Я же не хочу (и не могу) написать такую книгу, чтобы одно вытекало из другого. Как только я поставлю последнюю точку, начнутся обиды: ты обо мне не написал, обо мне... Или написал, но не то. Или начнутся вопросы: почему тут не закончено, а что последует за этим? А за этим — ничего не последует! Это же субъективно! Сегодня от вдохновения распирает, завтра его не дождешься. Или вообще по телевизору футбол. Поэтому я ни о чем не задумываюсь, пишу как пишется. Единственная тема, в которой у меня были черновики, — это вы: моя семья. И вся моя живность: Машка, Ванька и Кешка. Тут я не один лист помарал».

Во всех записях — постоянное обращение к четырем источникам его вдохновений: А.С., Н.В., Ф.М. и АЛ. — Пушкину, Гоголю, Достоевскому и Чехову. Их он обожествлял и мечтал о встречах с ними па сцене, однако встречи получались нечастые. Особая близость с Ф.М. Он мог подолгу вчитываться в его текст, сверять сценарный вариант с первоисточником и в результате обнаружить: «Тут у него пунктиром выписано, а в сценарии про пунктир забыли. Только негоже так говорить: «Тут у него...» Надо было сказать: «Тут у Федора Михайловича...* Как про самого близкого человека.

Это — его семья. Но есть еще две портретные галереи, как он их называл. Они часто между собой стыкуются. Первая — сыгранные роли («Посмотри, ведь они же все не похожи!»). Вторая — люди, с которыми встречался в искусстве и в жизни. Ими посвящены многие из записей. Тут и «крестный отец» ВЛ. Некрасов; учителя и кумиры: Добронравов, Романов, Вершилов, княгиня Волконская; любимые партнеры: Вертинская, Гурченко, Тенякова, Шестакова, Крючкова, Копелян, Луспекаев, Данилов; тут и наброски к портретам музыкантов: Мравинского, Юдиной, Гаврилова. Он замечательно показывал чтение Юдиной на концертной эстраде — ее мечущуюся фигуру, растрепанные волосы, трудности с произношением (у Юдиной не было всех зубов). Как потом, перекрестившись, она набрасывалась на клавиатуру: «В этом было что-то сумасбродное, юродивое... и гениальное!»

Вообще, из его рассказов, которыми обычно сопровождались застолья, получились многие этюды. Например, о том, как Романов забыл текст, или про Поплавка, или про то, как Некрасов покупал в гастрономе сыр.

Возможно, следует объяснить возникновение эпода про Микеланджело. В нем смешались впечатления от встречи с одним русским в Риме и от чтения книги Мережковского «Воскресшие боги». Этот автор тогда читался весь, «подряд, не торопясь». Была и другая причина. Отец хотел сделать на эстраде пушкинского «Моцарта и Сальери». Однако, когда доходил до последних строк: «А Бонаротти? или это сказка...», всегда эту затею откладывал: «Пока я не пойму, отчего Сальери наговаривает на Микеланджело, не буду это читать. Надо тогда публике как-то объяснять, что Микеланджело хотел естественнее представить умирающего Спасителя и якобы для этого убил человека».

Этюды получались и из набросков к лекциям, с которыми он собирался выйти к студентам. (К сожалению, эти лекции так и не состоялись.) Одна из них должна была называться «О Природе трагического» и во многом состояла из главок, которые вы найдете в этой книге: «Без точек» и «Отчего потрескивает свеча».

Как-то он обронил: «Когда меня не станет, не спеши это публиковать. Пройдет энное количество лет, и ты увидишь, что устарело, — тогда с легкостью от этого избавляйся. А главное, помни: это должно быть интересно молодым актерам. В этом единственный смысл того, о чем я писал».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.