Оливковый цикл

Ронберг Тони

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Оливковый цикл (Ронберг Тони)

Тони Ронберг

ОЛИВКОВЫЙ ЦИКЛ

ДУРНО

Тогда я просто не знал, что хорошо, а что дурно. Так мне кажется. Мои родители были настолько интеллигентными людьми, что им даже не пришло бы в голову вести со мной воспитательные беседы о наркотиках или алкоголе. Если бы они узнали, например, что я употребил что-то для изменения сознания, отнеслись бы к этому как к «умному» эксперименту с обязательным измерением давления до и после погружения.

А за границей нас всех просто захлестнуло. И затянувшаяся на родине перестройка, и иностранная роскошь, и все атрибуты беззаботного времяпровождения золотой молодежи. Мне не приходило в голову, что курить марихуану может быть дурно или запрещено законом. Никто из нашей компании не боялся полицейских, они вообще не появлялись на территории студгородка.

У меня не было и мысли, что спать с девушкой Мартина, пока он в кафе, тоже как-то по-свински. Нам же было весело.

Помню, как мы заваливали всей толпой на крышу, где жила словачка Янка. Она снимала верхний этаж вместе с крышей. Устраивала там бесконечные вечеринки, плавно перетекавшие в утренники. Знакомствам, пустым бутылкам, анекдотам на всех языках не было счета.

Потом с этой крыши нас всех потянуло на эмигрантское дно, к тамошним низам – полностью деклассированным элементам. Помню, как мы любили тусоваться у Або, на автозаправке, где он работал. Сам Або – чурка, беглый из Москвы, какими-то третьими дорогами, законченный наркоман, без надежды. Но прикольный тип! Под кайфом он такие истории рассказывал – как работал в Москве на мафию, как убили его друга, как его искали. Не отрубался, а языком молол. И мы кайфовали – так всех цепляли его истории.

Я не знал, что мотели – это что-то неприличное. Мы ночевали в мотелях – с нашими подругами и чужими девчонками, глушили «Абсолют» на скорость, валялись на кроватях, усыпанных чипсами с паприкой. Засыпали, не считая оплаченных суток.

Я не знал, кто народная партия Курдистана запрещена кем-то. Мы дружили с курдскими студентами и вместе сжигали на площади американские флаги, не понимая и не задумываясь над тем, чему это посвящено и к чему приурочено. Мы просто из солидарности жгли флаги и плевали на двери «Макдоналдсов».

Экзамены… иногда были экзамены. Письменные тесты, которые мы все умудрялись списывать из учебников. Никто не запрещал списывать – преподаватели просто не понимали, что такое возможно – положить учебник на колени и тупо передирать. Мы сдавали нормально. 

Потом Инга подхватила какую-то венерическую хрень. Не знаю, что именно у нее болело и как, но из глаз постоянно текли слезы. Невысокая, рыжая, некрасивая, но с большой грудью – моя самая любимая девочка, так и запомнилась мне с этими двумя дорожками слез на лице, с мобилой у уха – в вечных дозвонах русским гинекологам и попытках записаться в русскую очередь.

– Я не хочу стоять с блядями! Вы понимаете?! Я не хочу!!!

Она была дочкой крупного винно-водочного магната с юга России.

– Я не хочу!!!

Потом утром ввалился Мартин, сын генерального прокурора Болгарии. 

– А что если у нее СПИД? Я спал с ней.

– Ну и что?

Я тоже спал с Ингой, но не испугался.

– Почему бы не умереть? – спросил у него. – Это же нормально.

– А папа?

– Чей папа?

– Мой!!!

Вместо всех нас вдруг умер Або – от какой-то улетной дозы. Мне так и сказали:

– Або улетел.

Наши девчонки потускнели, как поганки в засушливую осень. И я вдруг подумал, что нам всем уже по двадцать семь, и пора завязывать с этой учебой. 

Я бросил все в один день. Университет, Мартина, общежитие, автозаправку, друзей-курдов, мотели, Ингу, никогда не уезжающих негров из Зимбабве, истории покойного Або. Все кончилось так легко, что я даже измерил давление, наверняка ли вынырнул. Но давление было в норме.

– Ты так побледнел, – сказала мама, целуя меня в аэропорту. – Хорошо, что решил доучиться на родине.

Я доучился очень быстро: уже не требовалось времени на попутные эксперименты. 

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

Вообще в городе не было зданий выше семиэтажных, и только в студгородке высились учебные корпуса и девятиэтажные общежития «альфа-вита-гамма». Мы тогда жили в корпусе «вита» на первом – в общем номере из трех комнат, куда попадают студенты-новички до распределения. 

     Моим соседом был Демис, эмигрант c Кавказа, совсем плохо говоривший по-русски. В двух других комнатах жили румынские экономисты и сербские художники. Мы по очереди мыли общую площадь, художники рисовали на желтых стенах черные депрессивные картины, а румыны варили по выходным какой-то чесночный суп. Все это было уморительно.

     Землетрясение случилось ночью. Честно говоря, я не почувствовал. Но Демису приснилось, что он упал со второй полки в поезде. Он проснулся и увидел, как его кровать сама по себе отъезжает к стене. Потом прибежала дежурная и велела всем немедленно выйти во двор с документами. После этого он разбудил меня. 

     Зрелище снаружи было смешнейшим. Все стояли с паспортами в руках перед зданием общаги. Девчонки повыскакивали в пижамах, оставив в комнатах все ценное – деньги, вещи, телефоны. 

Ночь была прохладной. Некоторые кутались в простыни. Больше ничего не происходило, толчков не было. 

Я сделал шаг к крыльцу. Подбежали охранники. 

– Ты куда? Жить надоело? 

– А ничего, что мы под самыми стенами стоим? 

– Это ничего. 

     Я выругался. К Демису подошли знакомые болгары в трусах и с пивом. 

– Все документы хватали, а Мартин – пиво, – засмеялся Демис. 

– Молодчина! 

     Нашлась бутылка и для меня. 

– Какого хрена ждать?! – снова возмутился я. – Спать хочется. 

– Пей-пей, – посоветовал Мартин. – До утра тут будем торчать. Такое уже было в прошлом году. Тоже осенью. 

     Он ругнулся. Демис не понял. Из русской лексики Мартин лучше всего знал мат, а Демис как раз мата и не знал, поэтому, слушая нас, образовывал собственные ругательства: «недоконченный», «ни блина себе», «для фига это надо?». Чистым каким-то парнем был этот Демис, раздражающе неиспорченным. Семья его рванула из СССР сразу после перестройки. 

– Мама работала горничной в пяти домах – ходила из дома в дом, мы с братом, маленькие совсем, почти ее не видели. Потом она заболела, попала в больницу с аппендицитом, а мы не знали ничего, думали, она на работе ночует.  

     Отец работал автослесарем. И черед пятнадцать лет они выкарабкались. Взяли в кредит двухэтажный дом, выучили и женили старшего сына на местной, и на их попечении остался один Демис – тоже с неплохими шансами стать адвокатом на новой родине, забыть грузинский и никогда не узнать русского. Мы его портили, как могли. Учили материться, курить и прогуливать занятия. В отличие от него, мы с Мартином были случайными людьми, транзитными студентами, и не собирались приносить пользу чужой стране. Мы пытались поймать кайф от каждой минуты заграничной жизни. Мы презирали любые формы контроля. Мы нашли друг друга и подходящую компанию – беззаботную, вечно нетрезвую, отвязную до абсурда. 

     Теперь, стоя перед стенами общаги в бездействии, мы оба изнывали от скуки. 

– Позвони кому-то! – придумал я. – У нас тут катастрофа, а они спят. 

– Не могут спать, – встрял Демис. – Когда трясет, во всех домах эвакуруются. 

– Звони и узнай, куда они «эвакуровались». Если к Янке – и мы туда!

– Блин, телефон там остался, – Мартин вскинул голову, глядя на темные окна седьмого этажа. 

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.