Собрание сочинений. Том 2

Вознесенский Андрей Андреевич

Серия: Собрание сочинений [2]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Собрание сочинений. Том 2 (Вознесенский Андрей)

Андрей Вознесенский

Собрание сочинений. Том 2

Романс

Запомни этот миг. И молодой шиповник. И на Твоем плече прививку от него. Я — вечный Твой поэт и вечный Твой любовник. И — больше ничего. Запомни этот мир, пока Ты можешь помнить, а через тыщу лет и более того Ты вскрикнешь, и в Тебя царапнется шиповник... И — больше ничего. 1975

Хобби света

Я сплю на чужих кроватях, сижу на чужих стульях, порой одет в привозное, ставлю свои книги на чужие стеллажи, — но свет должен быть собственного производства. Поэтому я делаю витражи. Уважаю продукцию ГУМа и Пассажа, но крылья за моей спиной работают как ветряки. Свет не может быть купленным или продажным. Поэтому я делаю витражи. Я прутья свариваю электросваркой. В наших магазинах не достать сырья. Я нашел тебя на свалке. Но я заставлю тебя сиять. Да будет свет в Тебе молитвенный и кафедральный, да будут сумерки как тамариск, да будет свет в малиновых Твоих подфарниках, когда Ты в сумерках притормозишь. Но тут мое хобби подменяется любовью. Жизнь расколота? Не скажи! За окнами пахнет средневековьем. Поэтому я делаю витражи. Человек на 60% из химикалиев, на 40% из лжи и ржи... Но на 1% из Микеланджело! Поэтому я делаю витражи. Но тут мое хобби занимается теософией. Пузырьки внутри сколов стоят, как боржом. Прибью витраж на калитку тесовую. Пусть лес исповедуется пред витражом. Но это уже касается жизни, а не искусства. Жжет мои легкие эпоксидная смола. Мне предлагали (по случаю) елисеевскую люстру. Спасибо. Мала. Ко мне прицениваются барышники, клюют обманутые стрижи. В меня прицеливаются булыжники. Поэтому я делаю витражи. 1975

Ностальгия по настоящему

Я не знаю, как остальные, но я чувствую жесточайшую не по прошлому ностальгию — ностальгию по настоящему. Будто послушник хочет к Господу, ну а доступ лишь к настоятелю — так и я умоляю доступа без посредников к настоящему. Будто сделал я что-то чуждое, или даже не я — другие. Упаду на поляну — чувствую по живой земле ностальгию. Нас с тобой никто не расколет, но когда тебя обнимаю — обнимаю с такой тоскою, будто кто тебя отнимает. Когда слышу тирады подленькие оступившегося товарища, я ищу не подобья — подлинника, по нему грущу, настоящему. Одиночества не искупит в сад распахнутая столярка. Я тоскую не по искусству, задыхаюсь по-настоящему. Все из пластика — даже рубища, надоело жить очерково. Нас с тобою не будет в будущем, а церковка... И когда мне хохочет в рожу идиотствующая мафия, говорю: «Идиоты — в прошлом. В настоящем — рост понимания». Хлещет черная вода из крана, хлещет ржавая, настоявшаяся, хлещет красная вода из крана, я дождусь — пойдет настоящая. Что прошло, то прошло. К лучшему. Но прикусываю как тайну ностальгию по настающему, что настанет. Да не застану. 1975

Яблокопад

Я посетил художника после кончины вместе с попутной местной чертовкой. Комнаты были пустынны, как рамы, что без картины. Но из одной доносился Чайковский. Припоминая пустые залы, с гостьей высокой в афроприческе, шел я, как черным воздушным шаром. Из-под дверей приближался Чайковский. Женщина в кресле сидела за дверью. 40 портретов ее окружали. Мысль, что предшествовала творенью, сделала знак, чтобы мы не мешали. Как напряженна работа натурщицы! Мольберты трудились над ней на треногах. Я узнавал в их все новых конструкциях характер мятущийся и одинокий — то гвоздь, то три глаза, то штык трофейный, как он любил ее в это время! Не находила удовлетворенья мысль, что предшествовала творенью. Над батареею отопленья крутился Чайковский, трактуемый Геной Рождественским. Шар умолял его в небо выпустить. В небе гроза набрякла. Туча пахла, как мешок с яблоками. Это уже ощущалось всеми: будто проветривали помещенье — мысль, что предшествовала творенью, страсть, что предшествовала творенью, тоска, что предшествовала творенью, шатала строения и деревья! Мысль в виде женщины в кресле сидела. Была улыбка — не было тела. Мысль о собаке лизала колени. Мыслью о море стояла аллея. Мысль о стремянке, волнуя, белела — в ней перекладина, что отсутствовала, мыслью о ребре присутствовала. Съеживалось общество потребления. Мысль о яблоке катилась с тарелки. Мысль о тебе стояла на тумбочке. «Как он любил ее!» — я подумал. «Да», — ответила из передней недоуменная тьма творенья. Вот предыстория их отношений. Вышла студенткой. Лет было мало. Гения возраст — в том, что он гений. Верила, стало быть, понимала. Как он ревнует ее, отошедши! Попробуйте душ принять в его ванной — душ принимает его очертанья. Роман их длится не для посторонних. Переворачивался двусторонний Чайковский. В мелодии были стоны антоновских яблонь. Как мысль о создателе, осень стояла. Дом конопатили. Шар об известку терся щекою. Мысль обо мне заводила Чайковского, по старой памяти, над парниками. Он ставил его в шестьдесят четвертом. Гости в это не проникали. «Все оправдалось, мэтр полуголый, что вы сулили мне в стенах шершавых гневным затмением лысого шара, локтями черными треугольников». Море сомнительное манило. Сохла сомнительная малина. Только одно не имело сомненья — мысль о бессмысленности творенья. Цвела на террасе мысль о терновнике. Благодарю вас, мэтр модерновый! Что же есть я? Оговорка мысли? Грифель, который тряпкою смыли? Я не просил, чтоб меня творили! Но заглушал мою говорильню смысл совершаемого творенья — ссылка на Бога была б трафаретной — Материя. Сад. Чайковский, наверное. Яблоки падали. Плакали лабухи. Яблок было — греби лопатой! Я на коленях брал эти яблоки яблокопада, яблокопада. Я сбросил рубаху. По голым лопаткам дубасили, как кулаки прохладные. Я хохотал под яблокопадом. Не было яблонь — яблоки падали. Связал рукавами рубаху казнимую. Набил плодами ее, как корзину. Была тяжела, шевелилась, пахла. Я ахнул — сидела женщина в мужской рубахе. Тебя я создал из падших яблок, из праха — великую, беспризорную! Под правым белком, косящим набок, прилипла родинка темным зернышком. Был я соавтором сотворенья. Из снежных яблок там во дворе мы бабу слепляем. Так на коленях любимых лепим. Хозяйке дома тебя представил я гостьей якобы. Ты всем гостям раздавала яблоки. И изъяснялась по-черноземному. Стояла яблонная спасительница, моя стеснительная сенсация. Среди диванов глаза просили: «Сенцa бы!» Откуда знать тебе, улыбавшейся, в рубашке, словно в коротком платьице, что, забывшись, влюбишься, сбросишь рубашку и как шары по земле раскатишься!.. Над автобусной остановкой туча пахла, как мешок с антоновкой. Шар улетал. В мире было ветрено. Прощай, нечаянное творенье! Вы ночевали ли в даче создателя, на одиночестве колких дерюжищ? И проносилось в вашем сознании: «Благодарю за то, что даруешь». Благодарю тебя, автор творенья, что я случился частью твоею, моря и суши, сада в Тарусе, благодарю за то, что даруешь, что я не прожил мышкой-норушкой, что не двурушничал тобой, время, даже когда ты мне даришь кукиш, и за удары остервенелые, даже за то, что дошел до ручки, даже за это стихотворенье, даже за то, что завтра задуешь, — благодарю тебя, что даруешь краткими яблоками коленей! За гениальность твоих натурщиц, за безымянность твоей идеи… И повторяли уже в сновиденье: «Боготворю за то, что даруешь». В мир открывались ворота ночные. Вы уезжали. Собаки выли. Не посещайте художника после кончины, а навещайте, пока вы живы. 1981

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.