Три часа

Шмелев Иван Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Три часа (Шмелев Иван) I

Куда повезутъ – никто не знаетъ. Командиръ эшелона, прапорщикъ Королевъ, можетъ, и знаетъ, но не говоритъ никому, хоть и замчательный господинъ. Унтеръ-офицеръ Курочкинъ не разъ выпытывалъ:

– Черезъ Москву, ваше благородiе, подемъ… время улучить – можно сбгать, полушубочекъ закупить… Въ Москв всякiе полушубки въ офицерскомъ Обществ…

Но прапорщикъ не идетъ и на это.

У Курочкина въ Москв невста, и ему очень хочется, чтобы черезъ Москву. А говорятъ, что передадутъ на Орелъ, а тамъ на Смоленскъ. Все возможно. Говорятъ, что черезъ Москву – врнй: столица, и начальство, можетъ, пожелать взгялнуть, и, вообще, – такой городъ!

– Будто, удобнй черезъ Москву… – говоритъ фельдфебелю Курочкинъ и накручиваетъ усики въ колечки. – Главное дло, узелъ. И на сверъ, и на югъ. Конечно, типографiя мстности, значитъ теперь… горячее время, а на Москву все крюкъ.

Не знаетъ и фельдфебель.

Обдаютъ въ баракахъ, при станцiи. Кормятъ хорошо – лапша и макароны на масл. Хоть и морозъ, а тепло, лица у всхъ покраснли, клубится паръ. Играетъ на вокзал оркестръ гимназистовъ, провожаютъ жители. Родныхъ мало: почти вс изъ иныхъ мстъ. Провожаетъ кой-кто изъ бабъ. Бабы не плачутъ – еще не успли привыкнуть, но провожаютъ сердечно. Суютъ узелки, напоминаютъ глазами: пиши, молъ, Вася! – Понятно, напишу.

Длинный гимназистъ, въ аломъ шарфик на тонкой ше, бшено тычетъ палочкой, какъ тотъ инженеръ-профессоръ, который когда-то далъ въ город концертъ, игралъ героическую симфонiю. Трубятъ „Варяга“. Когда эшелонъ садится по вагонамъ-теплушкамъ, гимназисты снимаютъ фуражки и играютъ: Стройся, гвардiя, рядами! Гренадеры, строй каре!“.

Изъ вагона, напротивъ, отвчаютъ: – „Со восхода солнце свтитъ, командеръ прiдетъ къ намъ!“. Въ другихъ вагонахъ – по-разному. Гд взводный Курочкинъ – про „двочку съ кудрями“, дальше – „канарей въ клтк сидитъ, канарей псни поетъ“, а тамъ – „срый селезень плыветъ“, а дальше – не разобрать.

Молодой прапорщикъ принимаетъ честь саженнаго жандарма и послднiй разъ козыряетъ съ очень серьезнымъ видомъ дочери батальоннаго, которая ему нравилась, и съ которой, за мсяцъ службы, не усплъ сказать и десяти словъ. На путяхъ у депо рабочiе машутъ картузами, но поздъ не отзывается – зима.

Плывутъ чужiя мста подъ снгомъ – лса, лсочки, кусты, рчушки съ бурыми метелками въ бережкахъ. Неохота смотрть. Дорого посмотрть на родное – пусть хоть болотина, гд косили, пусть ручеишка, гд когда-то лошадь поили, пусть хоть столбикъ на пол, невдомо для чего стоящiй.

Молодой солдатъ Ждановъ сидитъ у окошка: можетъ, не чужiя скоро будутъ мста. Не скоро, верстъ триста до нихъ. Можетъ быть, и не будетъ ихъ. А если не на Москву, – тогда будутъ; только, пожалуй, ночью подутъ, – не увидишь.

– Да узду-то ты какого? – спрашиваетъ товарищъ, который хочетъ, чтобы в Москву, хотя ему до Москвы интересу нтъ – взглянуть только. – Этого? Нтъ, до энтого не додемъ.

– Чую, черезъ Москву! – говоритъ Куочкинъ отдленному. – Сонъ видалъ.

– Невсту опять?

– Нтъ, ягоды. Какъ ягоды – исполняется.

– А у меня ягоды къ нехорошему.

– Это когда сть. А тутъ он мн на лужку были представлены.

Ждановъ слышитъ Курочкина, и сосетъ у него на сердц. Ну, скоро Орелъ, тогда объявится. Нтъ, не скоро.

– Орелъ городъ знаменитый! – говоритъ Курочкинъ, наливая чай въ синюю кружку. – Городъ древнiй – Орёлъ! Орловскiе – самые отчаянные.

Густо отъ махорки и новыхъ сапогъ, паритъ. Топятъ жарко. Трое сидятъ передъ печкой на карточкахъ, будто у костерка, и глядятъ въ огонь. Усиковъ еще нтъ, глаза дтскiе, словно порядились солдатами и балуются у огонька. Пекутъ картошку. Насовалъ кой-кому въ карманы старичокъ-лавочникъ, у вокзала, когда закупали ситнаго и махорки. Стали было на штык печь, но Курочкинъ не дозволилъ.

– Штыкъ на непрiятеля береги, пуще глазу! Ну-ка, какъ у васъ спеклось, дай-ка…

Жданова не интересуетъ картошка. Не думаетъ и о томъ, куда идетъ эта очередная рота пополненiя. А вотъ – куда изъ Орла? Въ Орл онъ ни разу не былъ, и не до Орла ему. А есть на пути между Орломъ и Смоленскомъ мсто…

– Рчка тамъ Чолкна… Не знаешь?

– Не знаю. Оку знаю.

– Нтъ, Чолкна… Маленькая, налимовъ много. А на ней моя деревня. Скворча называется.

– Не знаю. У насъ Зайцево есть… еще Хомуты, большое село!

– Если мимо подемъ, мн духомъ добжать, съ версту.

До Скворчи отъ узловой станцiи больше четырехъ верстъ, но онъ говоритъ всмъ, что съ версту. Сказалъ и Курочкину. Такъ научили его въ батальон знающiе – дло бывалое. А то ротный не пуститъ. Да, Скворча… Какъ слъ въ вагонъ, такъ и сталъ разсказывать про Скворчу, которую никто не знаетъ. Тамъ графское имнье, съ прудами, графъ богатый, вс его знаютъ: генералъ Грушевъ.

– Это не можетъ быть, – говоритъ сосдъ. – Графъ выше генерала.

– Нтъ, врно. На почт извстно, что генералъ. Четыре медвдя у него въ каменномъ сара… заводъ желзный. Церковь въ Лихов старинная, съ Ивана Грознаго. Два монастыря…

– И у насъ монастыри есть. А грыба много?

– Много. Тамъ у меня мать съ отцомъ, дв сестры… одна замужняя, другая – двушка.

– Красивая? – спрашиваетъ черноглазый, глазастый Вальковъ, бывшiй гармонистъ, у котораго оборвался любовный интересъ съ прачкой и который любитъ говорить про двокъ.

– Понятно, красивая. Я самъ красивый.

– Курносенькая, стало-быть. Что жъ, и курносенькiя бываютъ…

– Нтъ, моя сестра не таковская. Помощникъ безо всего бралъ, – еще подумаетъ.

У Жданова нжное розовое лицо и свтлые глаза.

Онъ очень наивенъ и ласковъ. Старый запасной, унтеръ-офицеръ Шкробовъ, пожелавшiй на позицiи изъ „учителей“, называетъ его – сынокъ.

– Готово! – кричитъ маленькiй Рыбкинъ, служившiй въ молочной приказчикомъ. – Слушай сочиненiй – стихи!

– Прочитай, – говоритъ Курочкинъ.

Рыбкинъ можетъ сочинять стихи и знаетъ изъ Пушкина всего Гусара и Вщаго Олега.

– Слушай, какъ мы демъ на войну… – покашливая, говоритъ Рыбкинъ, почесываетъ карандашикомъ у носа и глядитъ въ клеенчатую книжку:

Мчитъ насъ поздъ нашъ желзный,

Мимо станцiй все гремитъ!

Мое сердце по любезной

Не тоскуетъ, не болитъ.

демъ, братцы, на войну,

Эту псню знай одну!

– Ловко! Ну, сочини мн про… бой! – говоритъ Курочкинъ.

Но Жданова и стихи не интересуютъ. Когда прозжали открытымъ степнымъ мстомъ, подъ яркимъ снгомъ, увидалъ онъ обозъ вдалек. Шли мужики съ возами. И тутъ выплыло въ памяти и навязло на язык любимое стихотворенiе, которое онъ училъ въ школ и не забылъ. Оно опять выплыло, когда Рыбкинъ читалъ стихи. И теперь все не отстаетъ.

…„Пришал зима. Трещатъ морозы. На солнц искрится снжокъ.

Пошли съ товарами обозы по Руси вдоль и поперекъ“.

Только и зналъ. Все повторялъ, глядя на качающiяся тяжелыя ноги товарища, напротивъ вверху. Даже голов стало больно.

Ждановъ достаетъ открытку съ краснымъ крестомъ, на которой напечатано – „изъ Дйствующей Армiи“, и начинаетъ писать карандашикомъ. Смотритъ на потолокъ и уписываетъ по словечку.

– Писарь нашъ писалъ хорошо, – говоритъ сосдъ. – Такъ начинается… „Лети мое письмо черезъ моря, черезъ лса, черезъ высокiя горы… въ городъ Танбовъ, прямо въ квартиру полковника Волгина“… У него тамъ знакомая въ горничныхъ служила.

Но письмо не пишется, да и писать не о чемъ. Это потомъ.

Уже вечеръ. Лежатъ. Въ уголк играетъ гарманя – „Сухой бы я корочкой питалась“.

Рыбкинъ бросилъ стихи и учитъ служить безхвостую бленькую собачку, съ чернымъ пятномъ на ух. Подхватилъ на дорог, когда шли на вокзалъ, пронесъ подъ-мышкой, – ршилъ везти на войну. Собаченк обрадовались, упросили взводного не отбирать. На вокзал прихлестнули ремешкомъ къ ножк стола и утащили въ вагонъ. Теперь собачка детъ безповоротно, скулитъ и подрагиваетъ. Называется – Штыкъ.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.