Стенька рыбак

Шмелев Иван Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Стенька рыбак (Шмелев Иван)

…А вот, господа, был в моей практике преинтересный случай. Психологически интересный и как раз иллюстрация к нашему вопросу о звере в человеке, в частности - о «русском зверстве». Пришлось много и повидать, и испытать, опыт имею достаточный. И теперь ещё удивляюсь, как жив остался.

Дело было в Крыму, на побережьи, в маленьком городке. Приехал я туда совсем молодым врачом, без копейки денег, послали меня лечиться от чахотки, - профессор Остроумов меня отправил, как подающего надежды ассистента, дал своих триста рублей и рекомендации, - и я не только вылечился, но и навсегда там укрепился. Года четыре выслужил в земстве, приобрёл практику, женился, выстроил чудесную у моря дачу, словом - стал обеспеченным буржуем. Как полагается врачу с общественными наклонностями, «передовому», читавшему «Речь» и «Русские Ведомости», бывшему земцу и в некотором роде почти народнику, записался в кадетскую партию и вёл в городишке дружную группу либералов. До конституции, старались освежать городское самоуправление, с переменным успехом вышибали крепкого богача-татарина, монархиста, и мелких «зубров», потом, со свободами, победил решительно, привели городок в порядок, выстроили народный дом… Население относилось ко мне недурно, не отказывался ездить и по ночам в разные там слободки, где ютился рабочий люд, - копачи, рыбаки, дрогали… Ну, в сезон, когда курортные наезжали, манкировать приходилось, да и тяжелел с годками. Но, повторяю, недовольства ни в ком не замечал.

И вот, как часто бывает, случился один пустяк, которому я не придал значения, но… посмотрите, во что он вылился.

Во мне всегда была слабость к садоводству, - наследственная, пожалуй: я из духовных, Ярославцев, и предки мои любили это дело. Есть сорт яблок, «мироносицкая поповка», перекрест из Мирончиков и ещё каких-то, - отцовской выводки, в каталоги попали. Эта негрешная страстишка и к Крыму меня, пожалуй, прикрепила. На своей даче я завел образцовый виноградник… - сам Пастак с Сарибаном приезжали, славные наши крымчаки-садоводы, и восхищались садом и виноградником, - насадил груш и яблонь, развёл розарий. И вот, удалось мне вывести один новый сорт - кальвиль, с «антоновскими» достоинствами: и аромат, и вкус чрезвычайно тонкий, и сочность редкостная, и, самое главное, плодовитость, устойчивость, выносливость. Лет десять над этим бился, выписывал с разных мест посадки, привёз триста возов земли из-под Козьмодемьянска, особенной, какого-то «размыва», по совету дворцового садовода, - и, наконец, добился. И вот тут-то и начинается тот «пустяк».

Работали у меня по саду копачи, и так - парнишки. И был между этими парнишками некий Стенька, рыбачий сын, личность довольно сложная. Красивый мальчик, сильный, сухощавый, нервный; что-то, как-будто, древнее было в его взгляде, степное, дикое. То посмотрит - совсем ра-сейский, из-под Орла, ласковость и задумчивость в сероватых глазах и облике… то, вдруг, так глазами и загорится, как чорт в нём бьётся, - что-то татарское-генуэзское, разбойное. В нашем Крыму, по побережью, всякая мешанина есть. И вот, этот парнишка, лентяй отчаянный, - лет пятнадцать было ему тогда, уж ходил с отцом в глубокое море «за белугой», - стал примерным работником. Прогнал я его как-то за бездельничанье и лень, гляжу - побелел, трясётся, чуть не плачет: «дозвольте опять приходить работать, буду вот-как стараться!»

Попробовал, оставил. Как шёлковый, так и горит в руках. И что-же, можете себе представить, оказалось: лю-бовь! В Риночку мою влюбился, в дочку мою Ириночку.

Ей было лет двенадцать, но она казалась старше, - крымское созревание, в мать пошла. Она, понятно, ни сном, ни духом, совсем ребёнок, лазит по миндалям в белом своём платьишке, чёрная головка всегда, от солнца, повязана красным шёлком, - все, бывало, любуются. Правда, я примечал, что уж очень услужлив Стенька. То сандалию ей поднимет, с ножки у ней соскочит, то какого-нибудь редкостного жучка отыщет, то… - чуть она позовет кого, что-нибудь ей помочь, он сломя голову летит. Сперва я не придавал значения. Как-то приходит в сад, в белой татарской куртке, обтянутый, брюки-диагональ, и розовенький платок на шее! Подумал - должно быть именинник, или в горы едет, - брали когда приезжие, для услуг. А вечером Риночка маме и шепчет по секрету: «мальчик Стеня ручки мне целовал, и змею при мне убил… и написал записочку про любовь». И показала записочку, в каракулях: «Я люблю вас, Риночка, больше жизни, и не могу без вас жить на свете». Побранили мы, зачем руки грязному мальчишке давала целовать, а она нам: - «Он нынче не грязный был, и сказал, что я первая принцесса, а он мой раб… это мы так играли». Ну, что с неё взять, ребенок. А утром, как он явился, я ему и прописал «раба». Уши ему нарвал, сгоряча, и - фить!
- из сада. И чтобы больше и ни ногой. Пустячки, понятно, но у нас, на юге, всякие истории бывали, с этаких пустяков.

Прошло дня два, выхожу я на зорьке в сад, до визитации поработать, да так и ахнул!

«Антоновские» мои кальвили, все шесть корней, самое драгоценное моё, - срезаны, как пилой, валяются, уж пожухли, а яблочки на них с грецкий орех уж были. В голос закричал, в сердце меня пронзило. Мерзавец, ясно! А следов нет. А он про эти кальвии знал, сам при мне чашки под ними очищал и всегда поливал при мне. И всегда Риночка тут вертелась, напевала: «вильки-кальвильки!» Ну, вызвал его отца, строгого мужика, из рыбаков, лечил у него не раз. Следов нет, а хулиганов много, - говорит: «знамо бы было, голову бы оторвал, а… как же тут дознаться!» Ну, он его всё-таки отгладил. И, пропали мои кальвили. Пробовал повторить - не удалось, три года бился. Но с того дня начались для меня терзания. Поверить трудно, да и смешно, как-будто, а началась между мной, солидным человеком, и парнишкой война изводом. Да таким изводом, что я и сон потерял и покой, и… чуть ли не до галлюцинаций со мной дошло. Да что там, до галлюцинаций… - до смертного ужаса дошло дело, как вы увидите.

Это случилось как раз в самый год войны. Дня через три после кальвильного погрома, только стал приходить в себя, встаю утром и вижу: все мои розы будто косой порезаны!

И опять никаких следов. Сделал заявление в полицию. Безрезультатно. Стал сам караулить ночью. Сижу, как дурак, в кустах, поглядываю на звёзды, лягушечек слушаю древесных, да сплюшки сплюкают. На садовника не надеюсь, да и ему спать нужно. А лишнего человека брать - и дорого, с войной всё подорожало, да и не верится никому. Завел другую собаку, наша любила Стеньку, всё, бывало, он с ней играл.

Немного поуспокоился. И началась новая история.

Ездишь по визитам, а мальчишки из-за плетней и стенок кричат: «Я-б-лочки хороши!»

Ну, глупость. Вида не подаю, а раздражает. Сам себя на мысли ловлю, что раздражаюсь, что этот дурацкий Стенька как-то в жизни моей замешан, что ничтожный пустяк может мне портить жизнь. Рыбачьей слободкой едешь - и опасаешься, гадости бы какой не сделали. И всегда что-нибудь да выйдет: то камень просвистит, то из рогатки щёлкнет «гусятником», а про «яблочки», про «вильки-кальвильки» и говорит нечего. Как-то под утро - трах… дзинн!.. Выбежали на веранду, собаки рвутся на стенку… глядим - вся наша веранда вдребезги, к соседской даче. А садовник бежит, кричит - все стёкла в оранжерейке выбиты и пробный банан камнем перебит. И стал я как бы общим посмешищем. Пристав по виду сожалеет, а знаю, что ликует: полицию мы таки - подтянули, либералы. Говорит как-то подозрительно: «Очень странно, доктор, ни у кого не бьют, у вас только! Конечно, мы строгие меры примем, а всё-таки посоветую… одни по ночам избегайте ездить, не дай бог худшее случится… неспокойный народ, пришлый.» Глупейшее положение, чувствую - издевается. И знакомые стали осведомляться: «Ну как, ничего ночью не было?» Только забудешься, поутихнет недельки две, - опять какая-нибудь гадость. На жену за Риночку страх напал, перестали в город одну пускать. И вдруг, получается письмо, не каракулями, а чётко: «бойтесь возможного пожара» и подписано - «Морской чорт».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.