По чуть-чуть…

Якубович Леонид Аркадьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
По чуть-чуть… (Якубович Леонид)

Леонид Якубович По чуть-чуть… Посвящается семье моей – жене, сыну и дочери. Эта книжка никогда бы не вышла, если бы не Андрей Иванович Голушко, который буквально заставил меня отнести всё написанное в издательство. Предисловие Мне 64 года и всю свою сознательную жизнь, т.е. последние два-три года, я предполагал, что у меня есть чувство юмора. Я не знаю, на чём именно было основано это моё предположение. Может быть оттого, что я вечно вляпываюсь в какие-то немыслимые истории, и это страшно веселит всех окружающих. То, что со мной происходило и происходит до сих пор, вообще не поддается никакому описанию. Более того, в это настолько трудно поверить, что многие уверены, что всё это абсолютное враньё или, по крайней мере, явное преувеличение. Практически каждый раз, куда бы я ни ехал, на поезде или на самолете, на моём месте кто-нибудь сидит. Я могу купить билет за неделю, за месяц, за год – это не имеет значения. Я могу прийти за час, за два, за день до отправления – бессмысленно. Этот, который уже сидит на моём месте, пришёл раньше. Я не знаю, когда раньше. Раньше, и всё. Может, за минуту до меня, может, за две. Может, он вообще родился на моём месте и прожил тут всю жизнь, чтобы дождаться того момента, когда приду я, и он сможет, наконец, радостно объявить, что тут занято. На мне заканчивается всё, что может, и всё, что не может закончиться в принципе. Я не говорю о любых типах автоматов – с водой, с соками, с газетами, с билетами, с пончиками, с собачьим кормом. На мне в Неаполе закончились креветки на всем побережье во всех ресторанах! На Мальте родничок в виде головы льва, из которого пили все туристы всего мира со дня основания Мальты, усох в одночасье, стоило мне только посмотреть в его сторону. В Тель-Авиве жена Влада Листьева предложила нам вместе сфотографироваться на фоне грандиозного фонтана. Хотя я её предупреждал о последствиях. Я сказал ей: «Не надо этого делать. На всякий случай, не надо!». Она не послушалась. Мы с Владом встали у фонтана, его жена подняла фотоаппарат. В ту же секунду фонтан умер. Он бил всю жизнь со дня основания Израиля, он был символом бессмертия, пока я не подошёл. В Мюнхене в пивной на мне кончилось пиво. В Риме в шикарном ресторане на мне кончились спагетти. В Танзании в сезон дождей при мне три дня стояла такая жара, которую не помнят даже аборигены. Они сказали – какой-то природный катаклизм. Дураки. Природный катаклизм – это я. Я извиняюсь, но подо мной дважды пополам раскалывался унитаз. В гостиницах. В Минске и в Берлине. Заводской брак. Я понимаю. Бывает. Но ощущение, если честно, незабываемые. Я привык, я не обращаю на все это внимание, тем более, что это страшно веселит всех, кто меня знает. Я точно знаю, Епиходов списан конкретно с меня. Антон Павлович не мог, конечно, предполагать моего появления на свет, но как гениальный провидец, он абсолютно точно описал само явление. При этом, что странно, при мене везёт всем остальным. Всем, кроме меня. Везёт парадоксально, сказочно. Везёт в казино, на ипподроме, на гонках – везде. Условие одно: они должны дать мне денег и отправить в буфет. Если я буду пить на свои, у них ничего не выйдет. Это проверено. Пока я там пью, они все выигрывают. Стоит мне подойти, узнать как тут у них дела, всё – привет. Весь выигрыш – к чёрту и они ещё жутко должны. Меня тут же с диким матом выставляют обратно в буфет и, как только замной закрывается дверь, они отыгрывают всё обратно. Эти истории со временем обрастают жуткими подробностями, их пересказывают все кому не лень. И я смеюсь вместе со всеми. Наверное потому, что у меня есть чувство юмора. А может быть потому, что все эти невезения относятся, в сущности, только к мелочам. По-крупному никогда, тьфу-тьфу, ничего подобного, а даже наоборот. Я люблю и умею рассказывать анекдоты. Говорят, что я неплохой рассказчик. Но еще лучше я как слушатель. Дело в том, что я мгновенно забываю то, что рассказал, и если мне через день рассказать то же самое, я буду умирать от смеха. Это хорошо, потому что для меня анекдоты не стареют никогда. Я вообще люблю хорошие анекдоты. Наверное потому, что у меня есть чувство юмора. Я люблю хорошие комедии. В кино и в театре. Их мало, их очень мало. Возможно – это естественно, потому что юмор есть одно из высших проявлений доброты, а это во все времена жуткий дефицит. Я смеюсь до слёз, и жена вечно толкает меня в бок, чтобы я не мешал соседям. Меня вообще очень легко рассмешить. Я люблю смеяться вместе со всеми.Меня можно заразить смехом в одну секунду. Наверное потому, что у меня есть чувство юмора. Я обожаю весёлых писателей. Бог одарил их талантом в минуту, когда у него самого было хорошее настроение. Но это, вероятно, бывало нечасто и потому таких писателей мало. Полагаю, за всю историю, наберется не более сотни действительно хороших книг, читая которые, человечество умирало от смеха. Или хотя бы улыбалось, что уже немаловажно. Обычно, я читаю по ночам на кухне. По ночам, потому что днём нет времени ни на что. На кухне, потому, что жена выталкивает меня из постели каждый раз, когда я начинаю хохотать в голос. Я не могу смеяться тихо. Я люблю смеяться громко. Я смеюсь очень заразительно. Поэтому она выгоняет меня на кухню. Не потому, что она просыпается от моего смеха, а потому, что она начинает из-за меня хохотать во сне и от этого просыпается. Смех жутко заразителен. Поэтому я смеюсь один на кухне. Я люблю смеяться, даже когда я один. Наверное потому, что у меня есть чувство юмора. До некоторых пор я был совершенно уверен, что чувство юмора – вещь чрезвычайно индивидуальная. Оно либо есть, либо его нет. Как талант. И научить этому невозможно. Ну, как можно научить петь человека, которому «слон на ухо наступил». Меня пробовали. В детстве со мной занимались три преподавателя. В результате, один сказал, что у него стал пропадать слух, второй – бросил преподавать, а третий – вообще уехал из Москвы и стал долбить уголь отбойным молотком, чтобы никогда больше не слышать, как поют. Я люблю людей с чувством юмора. Почему-то люди с чувством юмора, все симпатичны невероятно и замечательно вкусно смеются. Я очень люблю людей, которые вкусно смеются. Папа мой смеялся вкусно потрясающе. У него смеялось не только лицо. Он смеялся весь. Он был хорошим человеком. И его все любили. Ах, каким очаровательным был Гриша Горин. Мы сидели с ним на бортике бассейна у одного нашего знакомого, еще во время первого «Кинотавра» в Сочи и импровизировали по поводу одного сюжета. И смеялись прямо до слёз. В результате родилась фабула целой пьесы. И Гришечка сказал: «Молодец, старик, идея хорошая, пиши!» И хлопнул меня по плечу. И я упал в бассейн. И он стал замечательно вкусно хохотать. И я тоже. Батюшки мои, как вкусно смеялся дядя Юра Никулин. Он весь прямо светился от удовольствия, если слышал хороший анекдот. Он не просто смеялся, он этот анекдот вкушал. Он его жевал, пережёвывал, глотал и потом долго вслушивался в послевкусие. И рассказывал его всем по сто раз. Слушать его было просто удовольствие. Но ещё большим удовольствием было рассказывать ему анекдоты. Когда он уже лежал в больнице, он мне звонил и спрашивал, нет ли чего-нибудь новенького. И я ему рассказывал, и он то ли записывал, то ли запоминал. Потому что, как он говорил: «Надо врачам рассказать, а то ходят, как будто они тут все больны смертельно!» Ни до, ни после их ухода я не слышал никогда и ни от кого ни одного худого слова ни про отца, ни про Гришу, ни про дядю Юру Никулина. Наверное потому, что они были оченьхорошие люди и умели как-то по-доброму смеяться. Замечательно вкусно смеются Лёвушка Дуров, Шура Ширвиндт, Серёжа Архипов, Андюша Деллос, Юрочка Волович, Гена Хазанов... Я их очень люблю. Они хорошие люди. Я вообще человек не завистливый. Наверное потому, что у меня все-таки есть чувство юмора. Но я искренне завидую тем, кто умеет что-то делать лучше меня. Я им завидую, пока чувствую, что могу этому научиться. Как только я понимаю, что научиться этому нельзя, я перестаю завидовать. Я начинаю восхищаться. Не в смысле владения ремеслом, а в смысле красоты самого процесса. Когда это уже не ремесло даже, а искусство. В любой профессии. И почему-то все эти люди ужасно симпатичные и добрые. И у них у всех обязательно есть чувство юмора. Потому что без чувства юмора никогда ничего красивого сделать нельзя. Я очень люблю людей, которые что-то умеют делать весело и красиво. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы прочитали эту книжку. Я не знаю, понравится она Вам или нет. Если да, Вы докажите мне, что у меня, как и у Вас есть чувство юмора. Если нет, значит у Вас есть чувство юмора, а у меня нету. И не надо огорчаться. Выкиньте эту книжку и возьмите другую. Их очень много. И у вас ещё всё впереди. У вас впереди настоящее удовольствие, хорошее настроение и возможность убедиться, что у вас всё-таки есть чувство юмора. Л. Якубович Рассказы Как я учился летать 5мая 2009 г. – Ты идиот! Ты обязан играть в теннис! – Юрка говорил мне это настойчиво, впрочем, безо всякой надежды. Он говорил мне это уже года три по пять раз в день. Юрка – это старинный мой приятель Юрий Александрович Николаев, актёр и в прошлом замечательный ведущий «Утренней почты». Сам он, несмотря на субтильное телосложение, играл в теннис превосходно. Он как бы даже и не играл, а скорее проводил время на корте. Он не носился, как угорелый, красиво доставая трудные мячи, не выходил к сетке на перехват, он вроде вообще ничего не делал. Он стоял у задней линии и отбивал. Спокойно и мощно, не давая противнику ни одного шанса. Мне нравилось смотреть, как он играет, хотя я абсолютно не испытывал никакого азарта при этом. Мне просто нравилось, как вообще может нравиться любой человек, который что-то делает красиво. – Послушай, даже Ельцин играет в теннис! Все играют. Ты просто обязан... – Пусть играют, мне-то что? – Не то чтобы он мне надоел со своим теннисом, просто я никак не мог понять, что он ко мне пристал. [Картинка: pic1.png] – Ты публичный человек! Это такое правило поведения для публичного человека. Как вытирать рот не рукавом, а салфеткой. Ты вытираешь рот салфеткой? – Кому? – Себе, за столом! – Вытираю. – Вот! Потому что, так принято в обществе. И в теннис играть теперь принято! Ты думаешь, почему вдруг все стали играть, не потому, что им нравится, а потому, что так надо! И что ты уперся? Я тебя за месяц научу. Ты даже сам не представляешь, чего мы с тобой добьёмся за месяц! – Знаю. Через месяц меня похоронят прямо на корте вместе с ракеткой. Ты очумел, мне пятьдесят лет, какой теннис? Что ты ко мне пристал со своим теннисом?! Он настаивал, я лениво огрызался. В промежутках мы жили обычной жизнью, пересекаясь не особенно часто, но и не редко. Москва город маленький, куда ни пойди – обязательно наткнёшься на знакомого. Ну, мы и натыкались друг на друга то в ресторанчиках, то на театральных премьерах, то просто на модных вечеринках. И каждый раз разговорзаходил о теннисе. Наконец мне это надоело. – Хорошо. – Сказал я однажды. – Чёрт с тобой, давай, учи! Я не знаю, зачем я это сказал. Так случилось. Вырвалось, ну с кем не бывает. Я даже и не думал, что это приведёт к таким последствиям. Сначала мы отправились в магазин спорттоваров и купили мне всё: кроссовки, шорты, три тенниски, белые носки, напульсники, ракетку и две упаковки теннисных мячей. Тоесть купил я, он консультировал. Его консультации обошлись мне в два раза дороже, потому что было выбрано всё самое лучше, самое модное и самое дорогое. Было ощущение, что завтра мне встречаться с Гораном Иванишевичем и Андре Агасси одновременно. При этом на трибуне будет весь бомонд, включая королеву-мать. Когда я всё это напялил на себя и вышел из примерочной с ракеткой в руках, эффект бы потрясающий. Остолбенели все: продавцы, покупатели, кассирши и охранник у входа. Юрка стал трястись, как параноик, и курить одну сигарету за другой, несмотря на запрещающие таблички. Привязанный к тренажёру пекинес завыл страшно, и шерсть его встала дыбом. Маленький мальчик описал маму и стал орать, тыкая в меня пальцем: «Это не я, это всё он!». – Ну, как? – спросил я Юрку, стараясь делать вид, что ничего не замечаю кругом. – Здорово! – каким-то задушенным голосом произнёс он и закурил ещё одну сигарету. – Единственно, думаю, тебе бы надо тренироваться ночью в темноте, чтобы никто не видел, а то как бы чего не вышло! Последнее, что было куплено, это здоровенная теннисная сумка, в которой оказалось два отделения для ракеток, а не одно, поэтому мне пришлось купить ещё одну ракетку. На следующий день в субботу, рано утром Юрка заехал за мной, и мы тронулись к сияющему за горизонтом кубку «Ролан Гаррос»! У Юрки была замечательная дача километрах в пятидесяти под Москвой, на Истре. На даче было всё, что надо для уютной семейной жизни, а главное – теннисный корт. Жёны наши встречались в городе, чтобы не мешать, но было условлено, что они приедут на дачу к обеду или мы сами вернемся в Москву и где-нибудь пообедаем. Было восемь утра. Солнце уже палило вовсю. Становилось жарко. Юрка вел машину, я кемарил рядом. Прошло, наверное, минут сорок. Машину тряхнуло на какой-то колдобине. Я проснулся и открыл глаза. – Э, куда мы едем? – Спросил я, не узнавая привычных мест. – Тут недалеко. – Сказал Юрка, не поворачивая головы. – Это по дороге. Мне тут по делу в одно место. Минут на десять. Ты не волнуйся. – Ты ошалел, к тебе по Волоколамке, а тут же Рязанское шоссе. Это какой километр? – Двадцать второй. – Сказал он, хитро улыбаясь. – Всё в порядке. Отдыхай, ещё чуть-чуть. – Как это, отдыхай?! Что значит – отдыхай! Разбудил ни свет, ни заря, теннис какой-то придумал, теперь завез к чёрту на рога! Ну, в чём дело?!. И тут до меня дошло. Дело в том, что у нас было принято разыгрывать всех и вся по поводу и безо всякого повода. Что мы друг с другом только ни делали, поминая добрым словом Никиту Богословского и каждый раз выпивая в его память. Две вещи были табу – нельзя было обижаться, и нельзя было оскорблять. Всё остальное было можно без ограничений. Меня не разыгрывал только ленивый. Я всему верю, как дурак. Однажды наш приятель Лёшка Родионов позвал меня на свадьбу в Тбилиси. Почему в Тбилиси? А потому, что он якобы женился на грузинке и сначала отмечать будут у неё дома, потом уже у него в Москве. Все уже там, только меня и ждут чтобы начать. Ну, ладно. Купил билет, подарок, цветы и полетел. Я только в самолёте сообразил – какая свадьба, он полгода как женился. Ну, думаю, чего не бывает. Прилетел в Тбилиси. Меня встречают какие-то люди, вливают в меня стакан чачи, суют в руки билет до Еревана, говорят: «Молодые уехали к старикам!». Дескать, у невесты папа грузин, а мама наполовину армянка, наполовину еврейка по отцу. Поэтому вам надо в Ереван. Все там уже. Вливают в меня ещё стакан чачи, суют в руки пакет с мацой для дедушки и сажают в самолёт на Ереван. Прилетаю. Меня опять встречают, опять вливают стакан чачи и говорят – все улетели спецрейсом в Москву, дедушке сам Брежнев будет вручать звание Народного художника Биробиджана. Какого художника?! Какому дедушке?! Почему Биробиджана?! Короче, к вечеру прилетаю в Москву злой, как чёрт. С литром чачи внутри и с пакетом мацы для дедушки снаружи. Во Внуково эти дураки, человек пятнадцать, уже ждут. Накрыли стол в ресторане. Говорят, мы тут все специально собрались, чтобы ты рассказал, где был, что видел! Я их чуть не поубивал. Но и отомстил знатно. У Серёжки (тоже один из нашей компании) была жутко ревнивая жена. Прямо с ума сходила. Звонила раз сто в день, проверяла, где он. На работу приезжала, на рыбалку. Раза три прикатывала в другие города – проверить в командировке он действительно или врёт. Кошмар. Как он терпел, никто не знает. Однажды, мы как-то затеяли преферанс у меня дома. Причём она Серёжку сама привезла и потом звонила два раза в час, проверяла. Закончили мы за полночь. Сели ужинать и засиделись почти до утра. Причём «хорошо» засиделись. Уже светало, когда она опять позвонила: «Где Серёжа?». Я говорю: «А что?». Она говорит: «Как что? Вы же у тебя в карты вчера засели!». Я говорю: «Какие карты,у тебя глюки. Спи!». Ну и всё. Вяло, конечно, но ничего другого просто в голову не пришло. Закончили часов в пять утра. Все разошлись кое-как, а он просто лыка не вяжет. Ну я и поволок его домой, благо рядом, соседний переулок. И тут вмешалась судьба. У подъезда, откуда ни возьмись – цыганки. «Дай погадаю, дай погадаю!». Меня как ударило! Я говорю: «Вот что, даю червонец, найдите мне помаду!». Тут же нашли тюбик. Я его дотащил до двери квартиры, взял помаду, жирно накрасил себе губы и аккуратно поцеловал его в щёку, под глазом и за ухом. Потом позвонил в дверь и ушёл. И всё. Недели две я его потом навещал – бюллетенил он, она ему об башку весь сервиз расколотила. Короче, в мозгу у меня закрутилось, что всё это розыгрыш готовится. Всё же сходится. И теннис, и экипировка вся эта дурацкая, и зачем-то мы на Рязанском шоссе в полдевятого утра в субботу. Ладно, думаю, я вам устрою. Сижу, прикидываю разные варианты. Дескать, если он это, я тут же ему в ответ: раз – и замкну на массу. Как же, разыграли! Ага, нашли дурака. Едем. Он молчит, и я молчу. Так, кошу глазом, жду, когда начнётся. Доехали до 27-го километра, свернули с трассы. Дорожка по лесу вьётся. Вдруг – справа вижу кладбище. Так, хорошее дело, думаю. Совсем с ума сошли. Кладбище. Кладбище – это перебор. Хотя от них всего можно ожидать. Сейчас, конечно, остановимся. Он скажет – у меня здесь прадедушка, надо цветочки положить. Я вылезу, тут они все с венками – поздравляем, сегодня девять дней, как мы с тобой не пили! Я уже приготовился, однако проехали мимо, не останавливаясь. Дорога всё лесом, лесом. Что же всё-таки они придумали? Сейчас завезет куда-нибудь, переоденет в эту тутфту теннисную, сунет в руки две ракетки и вытащит на сцену в сельском клубе на встречу со зрителями. Вот же гад какой! Ну, ладно, я тебе... Однако додумать, что именно, я не успел. Машина остановилась возле тяжёлых железных ворот. Ворота были зелёные с двумя красными звёздами на обеих створках. Рядом красовалась будка КПП. Вышел мужик в форме. Что-то спросил у Юрки, тот ответил. Мужик сверил номера со списком, ушёл в будку, кому-то позвонил и, видимо, получив разрешение, нажал кнопку. Створки ворот разъехались в разные стороны. Я обалдел. Конечно, а что ещё могло быть? Девять утра. Суббота. Что ещё, кроме концерта в военной части! Да, но при чём тут ракетки? Ракетки-то при чём? Запуск ракеток на Луну, что ли? Надо что-то придумать быстро, а то вляпаюсь по самую маковку. Меж тем, проехали КПП, дальше мимо каких-то корпусов. И тут передо мной открылся аэродром. Нормальный такой аэродром, но не гражданский, видимо, потому что повсюду стояли самолёты со звёздами на крыльях и на хвостовом оперении. Многие причём были разобраны, с демонтированными двигателями, и прочими деталями. На одном – ковырялись два человека в комбинезонах, отвинчивая ещё что-то полезное. Я онемел. И стал вычислять, куда эти дураки могли запланировать полёт. Надо было позвонить жене, сообщить, что меня не будет. Если, правда, она уже не в курсе. Заехали на площадку и, наконец, остановились. Юрка сказал: «Я на минутку!» и куда-то ушел. Я вылез из машины. Зрелище было дай Боже. Справа и слева в два ряда стояли самолёты. Большие и маленькие. Стояли, как по ранжиру. Отдельно ИЛ-72-е, потом ИЛ-76-е, потом АН-24-е. Чуть дальше, тоже в два ряда – АН-12-е. А ещё дальше в поле стояли АН-2-е. За ними виднелись ещё какие-то.Самолётов было, может сто, может больше. А тут, прямо передо мной, шагах в двадцати, три каких-то «малька», но тоже со звёздами на крыльях и в боевой зелёной раскраске. Но, главное, что меня поразило – полное отсутствие людей. То есть вообще ни кого! Было всё – слепило солнце, какие-то жучки ползали по бетонным плитам, самолёты стояли бесконечно справа и слева, даже запах был абсолютно аэродромный: запах травы, смешанный с керосином. Только людей не было. Нигде. Никого. И было оглушительно тихо. Я опять стал размышлять. То, что розыгрыш – понятно, но почему здесь и что это за место вообще. Вряд ли это концерт – никого же нет, да и арендовать для какой-то фигницелый аэродром они тоже вряд ли смогли бы. Завести меня сюда на запасной, видимо, военный аэродром, переодеть и смыться, чтобы я остался тут в белых носках и кроссовках, без документов. А зачем? Чтобы меня приняли за иностранного шпиона, который пытается украсть нашу государственную тайну, прикидываясь, что ищет военный теннисный корт, чтобы научиться играть? Тоже вряд ли. Улететь я не смог бы... Отправить меня куда-нибудь... Это может быть. Сейчас подойдут лётчики скажут: «Мы за вами!», посадят в самолёт и опять в Тбилиси. Опять чача, опять дедушка в Ереване, опять ужин во Внуково, только уже в трусах!.. Хрен вам! Не буду переодеваться и всё. Хоть режьте, не буду! Явился Юрка в лётной куртке. – Слушай, – сказал он, – хочешь в самолёте посидеть? У меня вроде как зачёт. Это ненадолго. – Ага, – ответил я, понимая, к чему он клонит, – часа два. До Тбилиси. Имей в виду – я пить не буду. И одеваться в ваши напульсники не буду. И с дедушкой-евреем играть втеннис на мацу тоже не буду! – При чём тут Тбилиси? – Спросил Юрка и закурил. – Не хочешь, сиди тут. Я думал, тебе интересно будет. И повернулся и зашагал по бетону. Я рефлекторно двинулся за ним, озираясь по сторонам и ожидая подвоха в любую секунду. Подошли к одному из трёх самолётиков, который на фоне огромных ИЛ-ов, казался килькой рядом с китами. Из него вылез человек в лётном комбинезоне, спрыгнул на землю, о чём-то поговорил с Юркой, поглядел на меня и кивнул головой. Я тоже кивнул, на всякий случай. Юрка сказал: «Знакомься, это мой инструктор» и, вроде как забыл про меня.Они стали разговаривать на каком-то «птичьем» языке, что-то сверяя по бумажкам. Затем они оба стали медленно бродить вокруг самолётика, трогая его то там, то тут, постукивая по бортам и трогая какие то тросики, заглушки, заклёпки... Потрогали винт, заглянули в радиатор... Присели, посмотрели на стойки шасси. «Нормально» – сказал Юрка, второй кивнул. Я тоже присел... Пошли дальше... Я брёл за ними в некотором отдалении, ожидая, что сейчас они вдруг дернут за что-нибудь, самолётик враз развалится и этот, в комбинезоне, начнёт орать, что это я сломал нашу последнюю секретную разработку и что теперь нам труба, потому что без неё нам нипочем не победить Америку. Потом приедет якобы милиция или КГБ, потом меня запрут в кутузку, наденут теннисную форму и заставят играть с зэками «на понял-понял». Потом объявят, что меня депортируют в США, привезут во Внуково, а там, естественно, ужин в трусах. Ничего этого не произошло. Они кончили бродить вокруг самолета, Юрка полез в кабину, а этот, в комбинезоне, рукой показал мне куда ставить ногу. Я поставил. Он меня легонько подтолкнул в зад, и я оказался на крыле. Юрка из кабины открыл мне дверцу, и я полез внутрь на заднее сидение. Меня пристегнули, напялили на голову наушники, спросили, не беспокоит ли? Я отрицательно покачал головой, думая о своём. Юрка, обернувшись, показал мне на кнопочку впереборке, дескать, захочешь поговорить с нами – нажми, и отвернулся. Неожиданно в самолётике оказалось уютно. Четырёхместная кабина была даже просторной, тем более что сзади сидел я один. Самолётик был похож по размерам на УАЗик с крылышками. Юрка с инструктором сидели впереди и, видимо, молились. Во всяком случае, Юрка держал в руках пластиковую карточку, медленно читал по ней абзац за абзацем и, после каждого что-то там трогал руками на панели, а этот, рядом, ему поддакивал. Потом они надели наушники. Юрка щёлкнул тумблером, одним... другим. В ушах у меня зашипело. – Хорошо слышно?.. Я тебя спрашиваю, тебе хорошо меня слышно?.. Ты оглох, что ли?! Я с большим интересом наблюдал их затылки, думая о том, почему этот справа позволяет Юрке так грубо с собой разговаривать? Тут он обернулся, постучал себя пальцем по лбу, и я понял, что это он ко мне обращался. – Ты меня слышишь или нет, я тебя спрашиваю? Я кивнул. – Кнопку нажми! Я нажал. – Говори! – Что говорить? – Что-нибудь! – Пошли отсюда, хватит дурака валять. Он пожал плечами и отвернулся. Этот, справа, нагнулся вперед, что-то там покрутил и опять откинулся на сидение. Юрка щёлкал тумблерами. Потом опять вытащил пластиковую карточку, и они опять стали молиться. И я услышал в наушниках… «Двери, люки?.. Закрыты, законтрены... Пожарный кран?.. Открыт... Кран воздушной сети?.. Открыт... Маяк?.. Да?.. УКВ?..». И дальше, и ещё что-то в том же духе. – Запрашивай! – произнес инструктор, и я вообще перестал понимать о чём это они. – Дымок, вышка! – послышался в ушах Юркин голос. – Ноль два ноль пятнадцать! – Ноль два ноль пятнадцать, отвечаю «Дымок». – Ноль два ноль пятнадцать. Доброе утро. Контроль связи, запуск на стоянке. – Ноль два ноль пятнадцать, связь в норме. Давление семьсот сорок девять. Запуск разрешаю. – Ноль два ноль пятнадцать, информацию принял, семьсот сорок девять на приборе, запускаюсь! Что это было? О чём это они? И кто это кому говорил? И о чём, главное? О чём всё это было? То, что меня дурят, было ясно, но как? Предположим, эту ересь он выучил, предположим, этот справа якобы инструктор, в доле и поэтому кивает, но кто ему отвечал? Вот что интересно. Ведь кто-то же понимал эту бредятину, раз отвечал! И что значит «запускаюсь»? Куда это запускаюсь? В космос, в запой, в загул – куда? Ладно, поглядим, что дальше. Надолго его не хватит, это же ясно. – Впереди слева свободно! – Запускаюсь! – Слева готов! – Справа готов! Я хотел сказать, что сзади я не готов, только спереди, но не успел. Взревел двигатель, что-то хлопнуло и затем загудело мощно и ровно. Юрка защелкал тумблерами, подергал какие-то ручки, понажимал какие-то кнопочки и посмотрел на инструктора. Тот кивнул головой. – Ноль два ноль пятнадцать! Прошу «предварительный»! – Ноль два ноль пятнадцать, «предварительный» разрешаю. Опять пошло-поехало. Что за чушь в самом деле? Что он несёт? Кто это «ноль два ноль пятнадцать»? Кто ему что разрешил и почему только который «пятнадцать»? И где тогда четырнадцатый, шестнадцатый и вообще все остальные? Им тоже можно или только этому? И что можно-то, что? Тут мягко качнуло и мы тронулись с места. Здрасьте! Вот этого я уже не ожидал. Это они лихо устроили. Ну, ладно аэродром, ладно лётчик этот подсадной, но чтоб самолёт завести, да еще на нём ездить! Класс! Молодцы, надо отдать им должное. Интересно, дальше что? Когда они меня разыгрывать начнут?.. – Карту на «предварительном»! – Показания приборов в норме. Потребители включены! – Тормоза! – Проверяю слева... – Проверка справа... – Норма! Давайте, давайте. Очень забавно. Надо же – специально учить эту околесицу ради пяти минут смеха. Вот олухи! Главное, сидит такой серьёзный, в наушниках этих дурацких, говорит прямо, как настоящий летун. Как будто я не понимаю что к чему! Теннис называется. Ну-ну, вернёмся, я тебе устрою такой теннис!.. Мы ехали и ехали вдоль ряда самолётов, поворачивая то налево, то направо, и мне даже стало как-то интересно смотреть на всю эту красоту за иллюминатором. Что-то естьвсё-таки притягательное в этих конструкциях. Что-то манящее. Что-то удивительно правильное и мудрое. И все они – и маленькие, и большие – были похожи на дрессированных зверей перед выступлением. Вот сейчас, ну вот через минуту распахнут клетку и они выпрыгнут в манеж в свет рампы и в восхищенный грохот аплодисментов. И во всём этом нескончаемом ряду, мимо которого мы ехали, просто физически ощущалось какое-то тоскливое нетерпение, какое-то беспомощное ожидание – ну, сколько ещё тут стоять? Ну, сколько можно тут стоять?! И когда же, ну, когда же придёт хоть кто-нибудь и даст команду на взлёт! Нет, самолёт на земле – это всё-таки неправильно. Это неестественно. Самолёт должен летать. Как птица или как любой лётчик. Что, впрочем, одно и то же. Они либо должнылетать, либо умереть. Потому жить без неба они не могут. – Ноль два ноль пятнадцать, на «предварительном». Прошу «исполнительный»! – Ноль два ноль пятнадцать, «исполнительный» разрешаю! Температура воздуха семнадцать градусов, ветер у земли два, порывы пять. – Информацию принял, ноль два ноль пятнадцать! «Исполнительный» занимаю! И мы выкатились на взлётную полосу. Я онемел. Хорошенькие шуточки. До этого, ладно, ещё куда ни шло, но это уже перебор! Это же уголовка какая-то! Совсем очумели? Вылезли на взлётную полосу на чужом самолёте! А вдруг кто на посадку, а тут мы торчим! Загребут всех к чёртовой матери вместе с шортами и кроссовками! И они, главное, такиеспокойные оба. Не понимают, что ли! Совсем с ума сошли что ли? И этот лётчик, кто он вообще такой! Что он тут себе позволяет?! Он что, министр авиации или кто он такой?! – Карту на «исполнительном»! – Показание приборов в норме. Управление расстопорено, свободно. – Часы! Идите вы оба!.. Дайте выйти и всё, с меня хватит. Шутите тут сами, я пошёл! Я дергался в привязных ремнях, как старая рыба в смирительной рубашке, пытаясь освободиться. – Ноль два ноль пятнадцать! На «исполнительном»! К взлёту готов! – Ноль два ноль пятнадцать! Взлёт по кругу разрешаю! Круг правый, высота круга сто полсотни! Круг свободен! – Взлетаю! Мама дорогая! Что – взлетаю, как это?! Эй, дайте выйти! Но мы уже бежали по полосе. Всё быстрее и быстрее... Потом мягко, без толчка оторвались от земли и стали набирать высоту. Юрка что-то ещё говорил, кто-то ему что-то отвечал, я впал в анабиоз. Было что-то противоестественное во всём происходящем. Какое-то несоответствие с моими представлениями о действительности. Как бы всё это было во сне, где всё можетбыть, или в пьяном обмороке, где может быть всё, даже то, чего быть не может. Как это – мой приятель, с которым я знаком чёрт его знает сколько, сидит за штурвалом и рулит?! И что удивительно – сам! Я же вижу – этот, справа, ничего руками не трогает. Сидит и всё, как будто его это не касается. То есть Юрка сам, чего уж точно быть не может! И главное, мы летим, вот что поразительно. И при этом он ещё что-то говорит. И ему отвечают. Картина удивительная. Не может он это говорить, и не могут ему на это отвечать! В мозгу тут же услужливо всплыла картина одного говорящего попугая. Звали его Егорушка. Это был маленький волнистый попугайчик, в которого Бог по ошибке вселил душу оратора. Он говорил не умолкая на хорошем русском языке, правда, картавя при этом ужасно. Жили они всемером в маленькой хрущёвской 27-метровой распашонке: бабушка, дедушка, мама, мой приятель – режиссёр местного театра, и здоровенный пес Вук, лансир по национальности. Бабушка была большая и грузная. И хотя любила всех бесконечно, но ворчала на внука всегда, по-моему, даже во сне. Так этот попугай Егорушка большую часть времени не летал, как это положено попугаям, а ходил вперевалочку по комнате, как бабушка, заложив крылья за спину и беспрерывно громко бормоча при этом: «Видали мы таких режиссеров! Видали мы таких режиссёров!» Он прилетал утром, щипал меня за усы и орал: «Горбачёв хороший мальчик! Хороший! Егорушка тоже хороший! Егорушка жрать хочет! Марш завтракать!». Повторяю, он говорил всё время, и это несоответствие звуков и артикуляции приводило меня в изумление. Слова вылетали из его ротика, но клюв двигался несоразмерно, и поэтому было ощущение, что он и звуки существуют отдельно друг от друга. Попугай сам по себе, а то, что слышно – само по себе. Как будто он говорил под фонограмму. Точно как сейчас. То есть Юрка говорил и говорил явно по-русски, но мне казалось, что слова и движения его губ не совпадают. Не сихрон, как говорят звукорежиссеры. А главное, отсутствует смысл! Я забыл про всё на свете, про теннис, про розыгрыш, про свои пятьдесят лет, я как будто смотрел озвученное немое кино. То есть сначала я видел, как двигаются его губы, а потом уже слышал, что из них вылетает. Меня не укачивало, меня не особо интересовало, что внизу, я прямо вывесился между ними, стараясь понять, как это всё может быть и не кажется ли мне это, что мой товарищ рулит сам! Мы прошли три круга, мы взлетали и садились, садились и взлетали без паузы, а я всё ещё не мог понять, как это может быть. Минут через двадцать мы сели окончательно, зарулили на стоянку, выключились и стало тихо. Меня о чём-то спрашивали, отстёгивали, вынимали из кабины, аккуратно опускали на землю – я был в полной прострации. В этой же прострации добрел до машины и сел. Пришёл Юрка, завёл двигатель, и тут я словно очнулся. – Это... – сказал я. – Как это? – Что «как это»? – Ну, это всё, как это? – Очень просто. Хочешь попробовать? – Что? – Сам хочешь попробовать? –А можно? – А чёрт его знает, наверно, можно. Погоди-ка я сейчас. Он выскочил из машины и убежал. Я остался ждать, не веря ни во что. Через минуту он появился вдали и стал махать мне рукой. Я чисто механически вышел из машины и так же механически поплёлся к нему, абсолютно не соображая, что я делаю. И всё повторилось. Меня затолкали в кабину, правда теперь уже на переднее правое сидение, пристегнули ремнями, надели наушники. Я следил за всем происходящим вроде как со стороны, вроде, всё это происходило не со мной, а с кем-то, удивительно на меня похожим. Потом справа уселся инструктор, запер двери и... Дальше я помню смутно, как завелись, как рулили, как выкатились на полосу. Очнулся уже в воздухе. – Вот, – сказал инструктор, – смотрите, это просто. Возьмите штурвал. Так. От себя вниз, на себя вверх. Налево – налево. Направо – направо. Ваше дело лететь по «прямой». Вот прибор для контроля. Видите, вот круглый перед вами, где маленький самолётик. Вот это линия горизонта. Надо держать самолётик так, чтобы он всегда был на этой линии. Готовы? Давайте! Я кивнул головой, в смысле «понял». Я всё очень точно понял. Только не то, что он мне сказал, я понял, в чём собственно заключался розыгрыш! Вот в этом и заключался. Весь этот спектакль с полётом, когда Юрка вроде бы сам рулил! Всё, чтоб меня завести, засунуть в самолёт, дать штурвал и посмотреть, что со мной будет. В смысле поглядеть, как я обделаюсь от страха. Идиоты, я что, мальчик что ли? Наверняка тут автопилот. Это же дураку ясно! Кто же это пустит рулить первого встречного вот так, за здорово живёшь? Где он тут, автопилот этот?.. Вот, видимо, эта пупочка... Или вот этот рычажок... А может вот этот краник... А может, это он и сидит тут слева от меня, прикидывается лётчиком? Ладно, чёрт с ним с этим автопилотом. Поглядим, кто кого разыграет. Что он сказал? Взять штурвал? Пожалуйста. Берём штурвал. «К себе», «От себя», ага, как же, так я и поверил. Тут крути не крути, он всё равно будет лететь, куда надо. Ну, я вам сейчас устрою «цыганочку с выходом»! Я принял вид старого усталого пилота, только что вернувшегося из рейса Москва – Гонолулу – Москва без посадки и в Гонолулу, и в Москве, легко взял штурвал и, снисходительно улыбнувшись, взглянул на инструктора, дескать, «Ну что, не вышло?». Мы ассы «тушек» и «мигов», а вы меня тут на каком-то детском тренажёре летать заставляете,да ещё с автопилотом! В ту же секунду сердце моё ёкнуло и подпрыгнуло вверх, вместе со всем остальным ливером. Я, видимо, нечаянно толкнул штурвал, и самолёт нырнул вниз. «Легче, легче!» – сказал инструктор и, выправляя машину, потянул штурвал на себя. Самолёт послушно полез вверх. Это что же? Это как же? То есть... А где же автопилот?.. Так, а ну я сам... Я чуть-чуть нажал на штурвал... Нос самолёта опустился... Я потянул на себя... Пошли вверх... Я чуть покачал штурвалом влево, вправо... Самолёт в точности дублировал мои движения... Я покосился на инструктора – не он ли это? Нет, сидит, сложив руки, ничего не трогает... А ну, я ещё покручу... Мама дорогая, он слушается! Он меня слушается!!. [Картинка: pic2.png] Я летел, я летел сам! Я как бы вернулся в детство, когда летаешь во сне и вдруг просыпаешься, ещё дрожа от возбуждения, не соображая, где ты. Именно так я чувствовал себя сейчас, боясь спугнуть этот полёт и проснуться. За окном открывался потрясающий вид. Распаханные квадратики поля, речка, аэродром слева и там, вдали, за рекой, ещё один, высокий холм с каким-то белым шаром наверху... И облака, батюшки, я никогда не видел таких красивых облаков! Белые и не лёгонькие, как мне раньше казалось, а как бы сделанные из ваты или поролона и удивительно похожие на зверей. Вон медведь лежит, вон то ли кролик, то ли ёж с кроличьими ушами... вон дракон... Я пребывал в абсолютном восторге, и ничего мне не надо было вообще в этой жизни. Я жалел о двух вещах. Самолёт действительно управлялся необычно легко, но, во-первых, от нервного напряжения, я взмок насквозь от затылка до того места, на котором сидел, и жутко жалел, что не переоделся в шорты и тенниску. А во-вторых, ещё больше я жалел, что меня сейчас не видит хоть кто-нибудь: жена, сын, папа, светлая ему память, друзья эти придурочные, Лёшкин дедушка-еврей из Еревана! Хоть бы кто-нибудь! Никто же не поверит! Кому ни расскажи, не поверит никто! Я бы летал так вечно. Но надо было садиться и инструктор, со словами «Всё, теперь я!», попытался взять управление. Но я не желал отпускать штурвал нипочём! Мне казалось, что если я сейчас его отпущу, то уже никогда не вернусь обратно. Просто не случится. Просто больше никто мне это не позволит. Просто не пустят и всё! Через две минуты ему удалось оторвать мои пальцы от штурвала, ещё через три мы приземлились. Я буквально стёк из кабины на землю. Я был мокрый как мышь. Меня трясло. Я улыбался идиотской улыбкой во весь рот и не мог сдержать себя никак! Я не шёл, а вроде пританцовывал, как заведённый болванчик. При этом, я абсолютно не знал, куда девать руки и они болтались сами собой, как у сломанной куклы. Я не мог смотреть ни на Юрку, ни на инструктора. Я пребывал в некоем третьем измерении, куда эти смертные никогда не попадут. Мне было даже их немного жалко. Что с них взять – несчастные земляные черви, которым не дано понять, что я сейчас испытываю! Ни на кого не глядя, я сел в машину и всю дорогу молчал до самой Москвы. И всю дорогу на моём лице сияла эта идиотская улыбка. Я молчал ещё дня три, а потом позвонил на аэродром и поехал опять. Потом ещё и ещё. Через полгода я первый раз вылетел самостоятельно. Это было в Троицу. И было солнце, и меня качали, и я раздавал «Беломор», и мы выпили, держа в руках веточки вербы. И я был счастлив. Они меня разыграли. Я заболел небом раз и, видимо, уже навсегда. А с теннисом у меня так ничего и не вышло. Президент, наверное, обиделся страшно!.. Пирамида Хеопса 14июля 2009 г. Если смешать вместе пятидесятиградусную жару на улице и в ваших штанах, расплавленное солнце на затылке, мелкую пыль во рту и в носу, раскаленный песок под ногами иколышущееся марево перед глазами, вы получите Египет в середине августа. Даже в микроавтобусе с кондиционером за окнами была видна жара. Она не ощущалась, но она была физически видна. Именно это время самоубийцы выбирают, чтобы отправиться в пустыню и покончить счёты с жизнью, сэкономив деньги родственников на кремацию. Мы выбрали это время, чтобы осмотреть пирамиды. Мы – это я и Арсений. Я сидел в автобусе сзади, Арсений сидел впереди. Поэтому я мог смотреть на пейзаж только в правое и левое окно. Вперед я смотреть не мог – там, повторяю, сидел Арсений. Его огромное тело закрывало всю перспективу. Он сидел на двух сидениях, вытянув ноги и занимая всю ширину автобуса, а то, что раньше было проходом, исчезло вовсе. Он занимал всё пространство, от второго сидения и до лобового стекла. Я справедливо полагал, что водитель сидит у него на коленях или уже на капоте. Больше он нигде уместиться не мог. Когда водитель этого минибаса увидел Арсения возле дверей отеля, он сначала решил, что его машина – это только часть колонны грузовиков, которая должна доставить это тело по частям к подножию великого сфинкса. Короче говоря, Арсений сидел впереди и сосал мятный леденец. Он всегда сосёт леденцы. Где он их берёт, я не знаю, но он говорит, что это очень полезно для горла. Я однажды взял у него один на пробу. Меня еле откачали. Я не то что сосать, я даже выплюнуть его не мог – он прилип к языку и сжёг мне весь рот от нёба до маковки. Я не мог дышать ещё часа два и уши мои стояли дыбом, белые от инея. [Картинка: pic3.png] В общем, мы ехали осматривать пирамиды. Кому пришла в голову идиотская мысль ехать туда именно сегодня, в эту жару, я не знаю, но уж точно не Арсению. Он говорит, что ему в голову приходят только умные мысли. Следует, видимо, все-таки рассказать, кто такой Арсений. Арсений – это Арсений Игоревич Лобанов. Точнее – Арсений Игоревич Лобанов-Ростовский. Отпрыск старинного княжеского рода, известного на Руси аж с

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.