Фигуры высшего шпионажа

Гончаров Анатолий

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Фигуры высшего шпионажа (Гончаров Анатолий)

Комментарий к несущественному

К Эдварду Сноудену не относится. Он не фигура и не шпион. Ни в классическом понимании детективного жанра, ни в каком-либо ином. Тем более не шпион несчастный тинейджер военной разведки США Брэдли Мэнинг, получивший за свои игры 35 лет тюремного заключения и заявивший о жгучем желании стать женщиной. Вероятно, в этой ипостаси ему будет легче переносить тяготы жизни за решеткой. Не шпион и Джулиан Ассанж, второй год живущий на осадном положении в посольстве Эквадора в Лондоне.

Все они — патологически тщеславные представители гей-сообщества, малообразованные люди с неустойчивой психикой, компьютерные кретины, для которых обладание глобальной информацией равносильно всемирной власти и славы, а национальная безопасность и гражданский долг — пустой звук. Слив добытой информации — их романтика, их жизнь, их оружие, их доблесть.

Даниэль Дефо, вошедший в историю как автор «Робинзона Крузо» и создатель британской разведывательной службы, ворочается в гробу на лондонском кладбище Бенхилл-Филдс, ибо голубые мученики нетрадиционного секса необратимо опошлили чарующий образ рыцаря плаща и кинжала. Где тайники, пароли, явки и накладные усы? Где стремительные погони и захватывающие перестрелки? Где изящная игра ума, позволяющая уложить в постель жену французского посла?..

Ничего этого нет. Есть отхожее сливное отверстие «Викиликс», есть комплекс Герострата, есть неукротимое желание потрясти мир и есть смутная надежда, что когда-нибудь героям компьютерных игрищ будет воздвигнут памятник. Ну это вряд ли.

Хотя Эдвард Сноуден уже пошутил по поводу того, что заслуживает памятной мемориальной доски в транзитной зоне аэропорта Шереметьево.

Жили-были небыли

Помнящие хоть что-нибудь о тех временах, помнят главное. Хрущев дважды порывался начать третью мировую войну. Обе попытки, вошедшие в историю как великий блеф, географически разведены на планете гигантской клешней: Берлинский кризис, Карибский кризис. Сомкнуться клешне назначалось в Индии. Там, где братья навеки: «Хинди, руси — бхай, бхай!»

Лишь очень немногим известно, что была и третья попытка. Фантастически коварная, хладнокровно убийственная, жестоко неотвратимая — она открывала, казалось Хрущеву, неисчерпаемый ресурс для овладения миром: «Слишком сложно, чтоб поверить, слишком просто, чтоб понять».

Тридцать лет, страшась и восторгаясь, он наблюдал Сталина, прежде чем пришел к собственной мысли об абсолютной власти, способной зажать в кулак всеобщую несобранность и безалаберность. Тоталитарной жестокости достаточно, чтобы изменить поведение людей, но не их психологию. Подданных можно подвергать немыслимым страданиям, обвинять в том, чего они не совершали, наказывать за «попрание норм коммунистической морали», превратить в тварей дрожащих, но всего этого мало, чтобы увековечить себя властелином планеты.

Хрущев считал иначе. Надо ударить первым, это главное. Но ударить не по условному противнику, от которого неминуемо последует возмездие, а по всей планете. Как кулаком по столу. Чтобы все на том столе подпрыгнуло, завалилось и потекло. Чем ударить — это вопрос. Но это вопрос к победителю, которого уже не осудят. Так он считал.

Победители пишут историю, побежденные — мемуары. О том, что могло быть и не получилось, Хрущев писал мемуары.

Из двух зол он всегда выбирал злейшее. Впечатления от его «хрущоб» и кукурузы неизгладимы. Как и от голодных бунтов, подавляемых с беспощадной жестокостью. Новочеркасск остался в памяти двух поколений, но об иных народных волнениях с куда большим накалом — в Воркуте, Казахстане, Челябинске-почти ничего не известно. Память переехали танки, и тихо она осыпалась в пыльном пространстве между былью и небылью.

Тут еще и армия — не досмотренная до конца драма развала. И просится сюда Солженицын, самый крайний инакомыслящий: «Армия наша перестройкой сотрясена. Добрые правители до того себя радужно настроили: вот сейчас все откроем Америке, вообще повернемся к общечеловеческим ценностям, — что не будь у нас ядерного оружия, которое все проклинали и я — первый, сейчас бы нас уже слопали».

Сказано это в сентябре 1996-го. «Добрыми правителями» подразумевались никчемные и продажные Горбачев с Ельциным. Однако «сотрясать» армию первым все же Хрущев начал. Порезал на лом новейшие крейсера и недостроенные авианосцы, вышвырнул на улицу сотни тысяч боевых офицеров, не дав дослужить до положенной пенсии кому год-полтора, а кому и всего-то месяцы.

Как бы и нелогичным выглядит такой шаг, если иметь в виду его неукротимое желание встряхнуть планету стратегическим ударом, от которого мог развязаться дымчатый шарф Млечного Пути. Но нет, все логично. Хрущевым овладела ракетомания. Артиллерия, танки, корабли — ничто по сравнению с ударной силой ракет. Кто против? Таковые молчали в тряпочку. Глобальному переписыванию истории противостояло лишь робкое краеведение. И вот на этом фоне такой Стеньки Разина челн выплыл, что не в сказке сказать.

Углядеть амбициозного, энергичного, умного полковника ГРУ для осуществления головокружительной шпионской операции помог не менее амбициозный, но весьма среднего ума сын Хрущева, Сергей Никитич, довольно тесно общавшийся с зятем премьера Косыгина Джерменом Гвишиани. А тот возглавлял одну из основных «крыш» советской военной разведки — Госкомитет по координации научно-исследовательских работ.

Шестнадцать месяцев прослужил там полковник Пеньковский, регулярно сдавая резидентам ЦРУ и МИ-6 достоверную, секретную, однако зачастую уже известную им информацию о военной стратегии СССР, состоянии отечественного ракетостроения, противовоздушной обороны и структуре ядерных сил.

Десятки конспиративных встреч провел со своими конфидентами в Лондоне, Париже и Москве, передал им более ста роликов отснятой фотопленки. Его сведения, изложенные в письменной или устной форме, составили около десяти тысяч страниц текста.

И все же, все же. Что там такого понаписал и наговорил этот фантастический энтузиаст жанра, если на «Ферме» в Лэнгли до сих пор с придыханием произносят имя Пеньковского как «фигуры высшего шпионажа»? Не исключено, что его популярность ярко расцветила беллетристика, поскольку он стал прототипом героев романов Джона Ле Карре «Русский Дом» и «Кардинал Кремля» Тома Клэнси, а позднее и романа «Цель Хрущева» Кристофера Крейтона. Можно, наверно, и так считать, и это тоже будет правдой. Но не всей правдой. А вся она еще более неправдоподобна, чем самый смелый вымысел романиста, ибо Пеньковский и в самом деле являлся тайной «целью Хрущева».

Сергей Хрущев подтвердил отцу уже сложившееся мнение о незаурядных достоинствах Пеньковского, засидевшегося в полковниках. Его кандидатура изначально рассматривалась руководством ГРУ на роль уникального подставного агента, способного выполнить тайную волю самовластного кремлевского владыки. А высшее руководство ГРУ — это генерал Серов и его заместитель Рогов. Им ли было не знать о нарастающем недовольстве Хрущевым в партийных органах, в аппарате правительства и даже в КГБ, который он вознамерился «разлампаситъ»? Знали, конечно. Иван Серов извелся мыслями о безрадостной перспективе, ожидающей его в случае падения «сюзерена». Компромат, если таковой имелся, неизбежно ударил бы по ним обоим, как его ни преподноси. Идея с подставным агентом, санкционированная Хрущевым, смотрелась куда как предпочтительнее. Выгорит дело — никому не придет в голову вспоминать про довоенные репрессии на Украине, а не выгорит… Тут думать надо, крепко думать. И Серов думал.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.