Торжество возвышенного

Махфуз Нагиб

Жанр: Современная проза  Проза    2008 год   Автор: Махфуз Нагиб   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Торжество возвышенного (Махфуз Нагиб)

Тарик Рамадан

Сентябрь. Начало осени. Месяц проб и репетиций. Слышится голос режиссера Салема аль-Агруди. Он раздается в кабинете директора — с закрытыми и занавешенными окнами. Ни один звук не примешивается к его голосу, кроме слабого жужжания кондиционера. Его голос разрывает напряженную тишину, обрушивая на нас образы и реплики. Интонации становятся то мягкими, то резкими, окрашиваются всеми оттенками, имитируя мужские и женские голоса. Прежде чем зачитать очередной монолог, он бросает на исполнителя или исполнительницу роли предупреждающий взгляд, а потом уже не может остановиться. Из тяжелой свинцовой реальности проступают картины, которые приводят нас в смятение своей страшной откровенностью, опустошают, бросают вызов. Директор Сархан аль-Хиляли сидит во главе круглого стола, покрытого зеленым сукном. Как мрачный надсмотрщик он следит за декламацией с неподвижным лицом, зажав в толстых губах сигару «Dino». Своим ястребиным взглядом он пронизывает наши лица, обращенные в сторону режиссера. Он сосредоточен на каждой сцене, на каждой реплике, не обращая внимания на наши предсказуемые переживания и своим ледяным молчанием призывая нас также позабыть о них на время. Понимает ли этот человек смысл того, что читает нам? В моем воображении волнами наплывают образы, замешанные на дико-кровавых красках. Я хочу перевести дух и перекинуться с кем-нибудь словом. Облако густого дыма в комнате усугубляет мое чувство одиночества… Я тону в безотчетном страхе, взгляд мой бессмысленно скользит, цепляясь то за огромный письменный стол на заднем плане, то за одну из развешанных в помещении фотографий. Фото Доррии, совершающей самоубийство, держа в руках змею. Фото Исмаила, произносящего речь над мертвым телом кесаря. Вот моим глазам мерещится виселица. Вот черти обмениваются тостами.

Когда Салем аль-Агруди произнес «Занавес», мы вопрошающе повернули головы в сторону Сархана аль-Хиляли.

Директор говорит:

— Мне хочется услышать ваши мнения.

Звезда нашего театра Доррия улыбается:

— Теперь я понимаю, почему автор не пришел на читку.

Одержимый желанием крушить все на свете, я говорю:

— Автор?! Да он же преступник. Мы должны сдать его прокуратуре…

Аль-Хиляли резко обрывает:

— Уймись, Тарик. Забудь обо всем, кроме того, что ты актер.

— Но…

Всегда готовый выплеснуть свой гнев, он перебивает меня:

— Ни слова!

Аль-Хиляли впивается взглядом в режиссера. Тот говорит:

— Пьеса кошмарная.

— Что ты имеешь в виду?

— Какое впечатление она произведет на публику?

— Я, не колеблясь, утвердил ее.

— Но степень страха — запредельная.

Звезда труппы Исмаил заявляет:

— Моя роль чудовищна.

Аль-Хиляли поспешно возражает:

— Нет никого более жестокого, чем идеалисты. Они в ответе за кровопролитья во всем мире. У тебя трагическая роль первого плана.

— Убийство ребенка лишит героя симпатии публики, — говорит Салем аль-Агруди.

— Не будем вдаваться в детали. Ребенка можно убрать. Аббасу Юнесу наконец удалось убедить меня принять его пьесу. У меня такое предчувствие, что это будет сильнейшая вещь за всю долгую историю существования нашего театра.

— Я разделяю ваше мнение, но роль ребенка нужно вычеркнуть, — добавляет критик Фуад Шельби.

В ответ Аль-Хиляли произнес:

— Я рад слышать от тебя эти слова, Фуад. Это захватывающая пьеса, талантливая и откровенная.

Я резко сказал:

— Разве это пьеса! Да это признание, это правда, а мы ее реальные персонажи!

С презрением Аль-Хиляли ответил:

— Пусть так. Ты думаешь, я этого не понял? Я узнал тебя так же, как и себя. Но как догадается об этом публика?

— Информация просочится так или иначе.

— Пусть. Самое большое зло автор причинит себе. А что до нас, то мы обеспечим себе грандиозный успех. Не так ли, Фуад?

— Я тоже так думаю!

Аль-Хиляли впервые улыбнулся и сказал ему:

— Все должно быть преподнесено деликатно и правильно.

— Конечно… конечно.

Салем аль-Агруди снова запричитал:

— Публика!.. Как она воспримет это?!

— Всю ответственность я беру на себя, — отрезал Аль-Хиляли.

— Великолепно… Приступаем к работе немедленно…

Собрание разошлось. Только я один задерживаюсь с директором. Я фамильярен с ним как коллега, как друг и в силу старого соседства. Предельно взволнованный, я сказал ему:

— Мы должны сообщить обо всем в прокуратуру.

Пренебрегая моим смятением, он ответил:

— Какова вероятность того, что человек воплотит в пьесе события, пережитые в собственной жизни?

— Он преступник, а не драматург.

— Для тебя это возможность стать известным актером. Ты уже много лет играешь второстепенные роли.

— Это же признание. Как мы можем позволить преступнику ускользнуть из рук правосудия?

— Это потрясающая пьеса, обещающая успех. И только это имеет для меня значение, Тарик.

Мое сердце переполняли гнев и горечь. Сознание, будто пеленой, заволокло глубокой печалью из прошлого со всеми его поражениями и болью…

Это мой шанс расправиться со старым врагом!

* * *

— Откуда тебе все это известно?

— Простите… Мы женимся!

* * *

Сархан аль-Хиляли спрашивает меня:

— О чем задумался?

— В первую очередь я озабочен тем, чтобы преступник понес наказание.

Он недовольно произносит:

— В первую очередь ты должен думать, как сыграть свою роль.

Я смиренно отвечаю:

— Я не упущу этот шанс.

* * *

При виде гроба я не могу совладать с охватившим меня переживанием и уже готов малодушно разразиться плачем. Будто я впервые увидел гроб. Слезы на глазах такого человека как я, вызывают удивление. Я замечаю, как их презрительные насмешки ядовитыми змейками проступают сквозь слезы. Это не скорбь и не исповедь, это внезапное помешательство. Я отвожу взгляд от прощающихся, опасаясь как бы плач не обернулся истерическим хохотом.

* * *

Какая грусть охватывает меня, когда я прохожу сквозь Баб-аль-Шиария! Уже много лет не ступала сюда моя нога. Квартал благочестия и распутства. Я ныряю в пыль, шум, толчею из мужчин, женщин и детей. Под белым сводом осени… Все предстает перед моим взглядом в печальном и унылом свете. Даже воспоминания о том, как мы с Тахией впервые пришли сюда, и она, радостная, держала меня под руку, ранят и разжигают ненависть. И бесчестье в тени, и дружба с подонками, и то, что я подло спрятался под боком Умм Хани. Да будет проклято и прошлое, и будущее! Будь проклят театр и маленькие роли! Будь проклят тот успех, на который ты надеешься, сыграв в пьесе, написанной твоим врагом-преступником, а ведь тебе уже за пятьдесят. Вот они — торговые ряды с щебнем, длинные и извилистые как змея. Вот мрачные старые ворота рынка, вот два его новых здания, стоящих вместе. А это — старый дом, незыблемо упрочившийся на своем месте, скрывший внутри горестные черные и радостные алые дни. Появилось в нем и нечто новое, чего не было раньше: в нем появилась лавка, где жарили и продавали семечки. В ней сидит и торгует Карам Юнес, а рядом с ним его жена Халима. Как же их надломила тюрьма! Их лица — живые маски крушения. Они погрязли в смраде, тогда как звезда их сына засияла. Мужчина заметил меня. Женщина тоже повернулась в мою сторону. Ни дружелюбия, ни приветствия я не удостоился. Я подал руку, чтобы поздороваться, но мужчина проигнорировал меня и сухо произнес:

— Тарик Рамадан!.. Что тебя принесло?

Лучшего приема я и не ожидал. Уже привык не обращать внимания. Женщина приподнялась от волнения, потом быстро опустилась на плетеный тростниковый стул и сказала с горькой усмешкой:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.