Аргентинец. Роман о русской революции 1917 года

Барякина Эльвира Валерьевна

Серия: Эмигрант Клим Рогов [1]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Аргентинец. Роман о русской революции 1917 года (Барякина Эльвира)

Глава 1

Блудный сын

1.

Летом 1917 года поезда в России ходили по расписанию “когда у машиниста есть свободное время”, и путешествие Клима Рогова немилосердно затягивалось. Три месяца назад он выехал из Аргентины, пересек Тихий океан, но все никак не мог добраться до Нижнего Новгорода.

А ведь коллеги из редакции газеты La Prensa [1] предупреждали его, что это безумная затея – возвращаться на родину в такое время! Россия безнадежно увязла в войне с Германией, экономика ее развалилась, а царь отрекся от престола. Новое Временное правительство управляло страной не больше, чем восходом и закатом солнца.

В Нижнем Новгороде Клима ждало большое наследство, и терять его было глупо – тем более, что большая журналистская слава не приносила ему особых доходов.

Он не был в России десять лет. Волновался, приглядывался, морщился: «О, черт… черт…», когда видел загаженные полустанки и неграмотных солдаток, приходивших узнать о положении на фронтах.

На каждом углу митинг, на каждом заборе – плакаты, где ярче всего – слово «долой». И тут же восхитительный запах сосновых лесов; вокзальные часы, играющие «Коль славен наш Господь в Сионе»; девочка, принесшая туесок крыжовника: «Купите, дяденька!» Сколь драгоценно было все это!

Однако Клим едва сдерживал нетерпение: ему хотелось не столько поскорее приехать в родной город, сколько покончить с делами и убраться из России. Он физически ощущал разливающуюся в воздухе тревогу.

После революции солдаты полками снимались с фронта, переделывали винтовки в обрезы и отправлялись по деревням – делить помещичью землю. Денег у них не было, и они промышляли грабежом, так что Климу приходилось держать ухо востро.

Его все принимали за иностранца: светлый костюм, лицо по-актерски бритое, по-южному загорелое, нерусская стрижка с длинной челкой. Пока ему удавалось забалтывать дезертиров: если они совались к нему в купе, он рассказывал им об Аргентине – стране, о которой они даже не слышали. Когда в России лето, там зима; жители – эмигранты, говорящие на испанском языке. Приезжим поначалу несладко, но Аргентина – это одно из богатейших государств мира, так что выбиться в люди можно.

В Самаре поезд в очередной раз встал – путейцы требовали отставки какого-то министра. Клим уже не знал, то ли ему смеяться над своей невезучестью, то ли раздобыть револьвер и угнать паровоз.

Сидеть на вокзале не имело смысла и, погрузив чемоданы в пролетку, он отправился к пристаням – до Нижнего Новгорода можно было добраться по Волге.

На его счастье у причала стоял трехпалубный красавец «Суворов», следовавший вверх по реке. Пары уже развели, но милиционеры с красными нарукавными повязками не пускали пассажиров на пароход.

Бабы, нагруженные корзинами и коробами, ругались:

– Чего народ зря томите? У нас билеты куплены!

– Мешочника одного ловим, – лениво отвечал милиционер и сплевывал на землю. – Он, сукин сын, спекулировал на базаре.

Бабы сразу притихли: каждую можно было арестовать за то же самое – у одной наверняка мука в коробе припрятана, у другой – сахар. “Завышать цены” на базарах категорически воспрещалось. А как их не завышать? В стране инфляция – не будешь же торговать себе в убыток!

Клим покосился на милиционеров – сопляки, мальчишки, записавшиеся в «силы правопорядка», чтобы не идти на фронт.

Он решительно протолкался вперед:

– Где ваш начальник?

Получив три рубля, представители власти подумали и решили, что мешочник прячется в другом месте.

– Мерси и добро пожаловать в революционную Россию! – сказал главный милиционер и крепко пожал Климу руку.

Взятка как была, так и осталась волшебным ключиком, который открывал в России любые двери.

2.

Шумя гребными колесами, «Суворов» медленно разворачивался. В каюте было душно, пахло мылом и нагревшейся на солнце клеенкой; солнечные блики дрожали на стене.

За десять лет ничего не изменилось на волжских пароходах: диван, койка, застланная красным шерстяным одеялом, привинченный к полу столик, на стене – лампа под матовым колпаком.

Клим повесил пиджак на спинку стула. Слава богу, поехали. Люди с ума сошли: каждый страдает от тыловой неразберихи, и каждый вносит в нее свою лепту – кто бастует, кто грабит, кто взятки вымогает.

Мальчик, приставленный к пассажирам первого класса, принес чай. Все как раньше – серебряный поднос, подстаканник с гнутой ручкой, долька лимона на блюдце… Только не было больших золотистых сухарей с миндалем: Временное правительство объявило хлебную монополию, и все мучные изделия тут же пропали.

Клим запер за мальчиком дверь. Ему показалось, что за стенкой кто-то дышит, как собака в жару. Прислушался – вроде ничего, кроме шлепанья плиц по воде. Он вернулся к столу и взялся за газету.

И все-таки вот оно: судорожное дыхание, шорох… – в стенном шкафу кто-то прятался. Клим встал, распахнул дверцу и замер от удивления: внутри на мешке сидел татарский хан: маленький, со всклокоченной бородой; в трясущихся руках – крохотный перочинный нож.

– Зарежу! – сказал он придушенным голосом.

– Чаем оболью, – пообещал Клим. – Вылезайте отсюда!

Хан смутился.

– Извините, Христа ради… Милиционеры, гады, чуть не поймали… Я в каюту сунулся – тут никого не было… Не знал, что вас сюда подселят.

Ему было лет сорок пять. На голове – засаленная тюбетейка, под ватным халатом – френч с распахнутым воротом. Под ним розовая рубаха. Далее шли златые цепи, шнурки и веревочки.

– Почему милиция за вами гналась? – спросил Клим.

– Сапоги хотела снять, а я не дался.

Сапоги у него действительно были хорошие: за такие можно угодить под арест – для выяснения личности и конфискации имущества.

– Я управляющим служу на графском заводе, – пояснил хан. – У нас в Нижнем Новгороде запчастей не добыть, все производство на оборону работает, вот и пришлось к одному скупщику-татарину ехать. Заодно и для себя кой-чего приобрел. – Он поднял полы халата, показывая обновки.

– Вы из Нижнего? – удивился Клим.

– Ну! Григорий Платоныч Купин – не слыхали?

Хан оказался не ханом, а мещанином с Ковалихи.

Вскоре мальчик-слуга принес в каюту еще один стакан чаю.

– Наш город – самый что ни на есть первый в России! – громко хвастался Григорий Платонович. – Три пивоваренных завода, один мыловаренный. К нам из Риги семь фабрик эвакуировали – от немцев подальше. А Сормово наше знаете? Паровые котлы новейшего образца! – Он выкрикивал каждое название как на аукционе. – Большая Покровская освещается электричеством, городской театр – роскошнейшее здание, на главных улицах имеется асфальт для удобства пешеходов.

Клим улыбался: знакомые с детства слова, нижегородская торговая привычка рекламировать все что ни попадя. Узнаю, узнаю «карман России»!

– Как Нижегородская ярмарка?

– Самая большая в мире, – заверил Григорий Платонович, – два миллиона посетителей за сезон! Правда, это до войны было.

Он похвалялся даже купцами, разбогатевшими на военных подрядах:

– Строимся, милостивый государь! Вот приедете в Нижний, у вас чемоданы из рук попадают от восторга – таких домов наворотили! Везде фонтаны, оранжереи… Вы где остановитесь? Я вам чудные номера могу порекомендовать: как раз на Ярмарке, пока она не закрылась до следующего года. Справа электротеатр, слева просто театр, напротив – ресторан с музыкой.

Клим покачал головой.

– У меня собственный дом на Ильинке – наискосок от Мариинской гимназии. Я наследство еду получать.

Григорий Платонович поперхнулся и долго кашлял, вытаращив глаза.

– Вы не сынок ли окружного прокурора?

Он посмотрел на Клима и на заграничные чемоданы на полке.

– А вас ведь давно поджидают! Народ все мучается – кому достанется папашенькино богатство? – Голос его стал крайне учтивым: – Вы, стало быть, из самой Аргентины добирались? Как там изволили поживать?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.