Держи хвост морковкой!

Плотицын Виктор

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Держи хвост морковкой! (Плотицын Виктор)

Виктор Николаевич Плотицын - Держи хвост морковкой - Виктор Николаевич Плотицын Скачано с сайта prochtu.ru

Виктор ПЛОТИЦЫН ДЕРЖИ ХВОСТ МОРКОВКОЙ! Короткий роман с многочисленными отступлениями, в том числе и от нравственности 1. – Привет, козел! – Сам привет! Из старого анекдота Телефон нам поставили недавно. Когда он звонит, это еще событие. Жена отрывает взгляд от вязания. Дочка кричит: «Телефон!» и бежит постоять рядом с аппаратом. Я снимаю трубку и подчеркнуто нейтрально говорю «алло». Иногда, по настроению, добавляю: «Я вас слушаю очень внематоч…, простите, внимательно». Специально для развлечения слабонервных подруг жены. – Это Виталий? – Да. – Кипренский беспокоит. Как у вас со временем? О.А. Кипренский – мой благодетель. Обложившись телефонными книгами, он целыми днями звонит в ближние и дальние учреждения только что распавшегося Советского Союза. Он умело ищет и находит халтуру. В каждый цветок сует хоботок. Иногда вынимает пустым, иногда с медом, и тогда делится сладкой каплей с ближним. Бог не фраер – О.А. не может выступать один. Он и не писатель в чистом виде, он литературовед, паразит на могучем теле отечественной словесности. Исследует малознакомое окружение великих, что отнюдь не близко радовому зрителю, тоскливо напоминая о школьном образовании. Оно у нас, как известно, всеобщее, но пока довольно среднее. По страницам учебников уверенно шагают одинаково хорошие писатели и поэты. И все, конечно, вышли прямиком из гоголевской «Шинели». Лет пятнадцать назад я сидел в студенческой компании с дешевым вином, девушками и умными разговорами. Большинство присутствующих учились на филфаке, так что беседа сама собой велась о поэзии. Меньшинством был военно-морской курсант, чей-то кавалер. Скромный парень, без гонора, но наслушался филологического трепа и захотел отличиться. В душе хрустально заплакала струна. Курсант дождался паузы и сказал, что знает замечательное стихотворение, только кое-что вылетело из головы. Но если начать читать – может вспомниться. Мы выразили готовность слушать. Курсант эффектно отбросил в сторону руку и задекламировал: – Выхожу один я на дорогу В старомодном ветхом шушуне… – Нет, не так, – поправил он себя. – Выхожу один я на дорогу… В старомодном… черт, не помню дальше. Главное, стихи хорошие, за душу берут! – По-моему, это Блок, – без улыбки предположил будущий директор сельской школы остряк Саша Покрашенко. – Точно, – согласился курсант, забрал свою тактичную подругу и ушел. Кажется, потом она вышла за него замуж. Все-таки парень тянется к прекрасному. Любит Блока, а я, например, не очень. Наша аудитория в основном состоит из таких любителей. Так что после сеансов О.А. кто-то должен поднимать опавший зал. У меня в этом отношении выгодный жанр – поэт с гитарой. – Со временем у меня все нормально, – сказал я в трубку. – Готов работать. – Вот и отлично. Как насчет поездки в Братск? На недельку примерно. Литературные вечера в сельских клубах. – Олег Анисимович, – говорю, – мы прогорим. Я уже был в тех местах, там нужны какие-то крутые имена. Там жаждут видеть эротику. А лучше – цыган или лилипутов. Вас придется перекрасить, а мне отпилить ноги. И выступать топ-лесс. С обнаженной грудью, без лифчика. – Кто-то ведь должен поднимать глубинку. Не все же им цирк на сцене смотреть. Потом, нам обещают хорошо заплатить… Можно подумать, что кто-то, зазывая выступающих, сходу обещает надуть. – Честно говоря, не хотел бы я туда ехать, и вам не советую. Юридически вы там не защищены. Организаторы работают на кассу. Они обязательно начнут прогорать. Проще всего свалить на плохое качество мероприятия. В лучшем случае, выдадут деньги на обратный билет, и вы же останетесь виноватым. – Там другая история. У них есть культурный центр, называется «Инициатива». Они что-то покупают, продают, зарабатывают большие деньги. Но им нужны хоть какие-то выступления, чтоб оправдать название «Культурный». Наш заработок для них семечки, запланированные убытки. – А почему именно мы? Далекие, неизвестные, камерные? Там же рядом свои, недалекие… – Есть человек один, мой знакомый. Я его рукопись в «Звезду» пристроил. Это ответный ход. Понятно. Вырисовывается знакомая ситуация интеллектуального бартера. – Вам что, деньги не нужны? Я другого возьму. Тем более, что они уже и на самолет выслали. – Олег Анисимович, – проникновенно заметил я, – есть такая часть речи – наречие. Оно всегда при глаголе, но как исключение может присоединяться к существительному. Я это в университете изучал. Мне еще тогда запали в душу два примера: «яйца всмятку» и «деньги кстати». Причем оба выражения я ощущаю физически. О.А. шутку не принял. – Так едете или нет? Я попробовал набить цену еще на полфранка. – Надо с женой посоветоваться. Я завтра позвоню и соглашусь, хорошо? А что советоваться? Если уж самолет наперед оплачивают – значит, надо ехать. Да и с женой мы, по-моему, опять в ссоре. В душе она не одобряет мой образ жизни. Хотя и делает вид, что ей все равно. Пусть лишний раз отдохнет в относительном одиночестве. 2. Дорога начинается с первого шага. Это мой собственный, а потому любимый афоризм. Я им горжусь. Хотя что-то подобное говорили еще древние китайцы. Да и дорога, обычно, начинается чуть раньше – с момента ее осознания, с радостного чувства, что снова выбит из обыденной колеи. Чемодан я собрал довольно быстро. Собственно, он всегда наполовину собран, разные мелочи для поездки так в нем и хранятся. Например, перекрученная алюминиевая ложка дембельского образца с выцарапанной надписью «Ищи мясо, сука!» Перочинный нож, с которым можно ходить на средней величины медведя. Игрушечный на вид кипятильник повышенной зверской мощности. Спрятанный от жены блок сигарет. Захваченная на память из самолета пластмассовая чашечка. У меня свой метод укладки. Сначала все вещи сваливаются в одну кучу на диване. Потом надо сесть и задуматься – что же я мог забыть? Главное – не думать очень долго, потому что Даша начинает ходить кругами, выискивать, что бы такое, жизненно ей необходимое, утащить. Она, как сорока-воровка, все несет в гнездо своим деткам-игрушкам. Пришлось тактично уговорить ребенка сесть и нарисовать какую-нибудь картинку. Она крайне нужна папе в дорогу. Другой помощи пока не надо, основная помощь – это не мешать. Дочь разочарованно удалилась в свой угол, а я понес чемодан к дивану и начал загрузку. На дно сунул концертные туфли, по-артистически упрятанные в старые носки. Остальное распихал по углам. По случаю всеобщей талонной суверенизации добавил чай и сахар. Жена со вздохом пожертвовала две банки рыбных консервов. Костюм и рубашки заняли место сверху – меньше помнутся. Хотя после чемодана одежда все равно производит неизгладимое впечатление. В общем, голому собраться – только подпоясаться. Наступила минута расставания с родными и близкими. – Даша! Маленький бандитус! Иди, я тебя поцелую. Дочка, не вставая, замахала руками и показала язык: – У-у-у-у!!! Трогательное прощание со стариком-отцом. Жена вмешалась: – Даша! Иди поцелуй папу! Он уезжает. Маму она слушается почти беспрекословно. Подошла, прижалась – маленькое, теплое, своенравное существо. – А что ты мне привезешь? – То, что куплю. Я же не знаю, что там будет в магазинах. Думаю, что знаю – ничего там в магазинах нет. – Купи жевачки. – Обязательно. – Это обещать легко, жевачки кругом навалом. – Слушайся маму, не обижай ее. Обнял Татьяну, поцеловал в щеку. – Возвращайся быстрей. – Как получится. – Будешь изменять – убью! – Не говори глупостей. Давай присядем на дорожку. Присели. Жена на табуретку, дочь на полку для обуви, я прямо на чемодан. – Ну все, пока. Погладил Дануську, еще раз чмокнул жену. Посоветовал: – Держи хвост морковкой! Скучай без меня. – Звони. – Есть, товарищ командир. Если будет возможность. – А доволен-то как… – Татьяна скупо улыбнулась. – Все, бегу. Вышел из подъезда, поздоровался с зоркими бабушками на лавочке и заторопился к автобусной остановке. Настроение было выше среднего. Я вообще люблю уезжать. Чувствуешь какой-то эмоциональный подъем. Не зря ведь творческий союз посылал своих советских писателей в дальние командировки. В освобожденной от домашних забот голове неожиданно просыпаются умные мысли. Хочется припасть к столу и сочинить нетленку вроде птицы-тройки. У меня много песенных сюжетов задумано в дороге: всплывают вдруг несколько строчек, и видишь, что из этого что-то должно получиться. А уже потом, дома, пытаешься это «что-то» втиснуть в слова. Иногда удается, но часто бьюсь впустую – настрой теряется, приходится себя заводить, и выходит уже не то. Пока ждал общественный транспорт, родилась строчка «У царя Иванушки». Прямо с музыкой, однообразной, как колокольный звон. Что-то обрядовое, околонародное. У царя Иванушки, в неоглядной вотчинен, И палаты светлые, и засовы прочные… Видимость благополучия царя-батюшки. Все, вроде, хорошо, а душа мается: жизнь-то на чужой крови построена. И без крови на троне не удержишься. Надо обдумать. Вдруг это та песня, которую я всю жизнь в себе ищу? А может, просто дань моде – сейчас все набросились на русский материал, без фураги хоть на сцену не выходи. 3. Все течет, все из меня. Р. Декарт (искаж.) Я так и не научился спать в самолетах (в автобусах, правда, уже могу). Тем более, что лайнер ТУ-154 комфортабельному отдыху не способствует. Мечта нашей авиации – грузить пассажиров штабелем, чтоб больше вошло. И многое сделано на пути к исполнению этой мечты. Чувствуется напряженная работа светлых конструкторских умов. Кресла узкие и поразительно неудобные. Расстояние между рядами минимально. На подлокотнике два локтя, твой и соседский, уже не умещаются. Меняешь одну неудобную позу на другую. Затекают сразу ноги, руки и шея. Живот после аэрофлотовской пищи активно урчит, вырабатывает биогаз. Еще и курить нельзя. И взятый в дорогу остросюжетный детектив оказывается тупосюжетным. Остается только впасть в анабиоз и заниматься самокопанием. Как модно теперь говорить, жизнь человеку дается, и прожить ее надо. Мне уже сорок лет. А если пройдет еще год, то будет сорок один. И так далее. В общем, я в возрасте творческой половой зрелости. У меня есть сын, которого я лет десять не видел. Есть третья жена, которая принципиально ничем не хуже первых двух. Есть дочь, которая на глазах отбивается от рук. Правда, какое-то влияние я на нее все же оказываю. В частности, Даша уже пытается сочинять. Ищет нетрадиционные пути к слову. Недавно пела своей кукле: «Петух захлопал хвостом во все горло». Я сказал, что петух вообще-то хлопает крыльями. Дочь возразила, что вообще крыльями, а ее петух – хвостом. Про горло я промолчал. Если в одной фразе сразу несколько ошибок – это признак стиля. Я написал диссертацию, и ее читали по крайней мере оппоненты. Принимал участие в составлении нескольких словарей, где в предисловиях моя фамилия упомянута с выражением благодарности. Я сочинил в общей сложности штук триста (считая и на чужую музыку) песен. И за десяток из них не стыдно. Я знаю кого-то из великих, и, что важнее, кто-то из них знает меня. Хотя такое знакомство не всегда показательно. Илья Бутман рассказывал, как его выделил Жванецкий. Шел ленинградский (тогда еще) фестиваль юмора «Очень-91». Жванецкий со сцены открыто возмущался, что в зале много гостей без аккредитационной карточки на шее: – В кои-то веки собрались профессионалы обсудить свои дела, а им мешают! Я не автографы приехал раздавать! В перерыве Илья зашел в туалет. Жванецкий стоял перед писсуаром, застегивая молнию. Скользнул по Илье взглядом, отметил наличие карточки и довольно сказал: – Хоть здесь одни профи! Я неплохо выступаю, тарифицирован как артист первой категории. У меня даже была одна поклонница, которая отыскивала меня по афишам в сборных соляночных концертах и дарила книги с трогательными подписями. То есть что-то я, безусловно, в жизни уже свершил. Но иногда царапает ощущение, что я так и не сделал главного. Не открыл собственную планету, не отыскал нефть на своем участке. Был и остался винтиком в сложной системе. Токаря воспринимают по работе, поэта и артиста – по имени. Как-то подсознательно я все время готовлюсь к тому, что слава, признание, известность придут когда-нибудь потом. Придут ли? Жизнь получается предчувствием, ожиданием будущего успеха. Длинным коммунальным коридором к неведомой янтарной комнате. Я уже менял семью и профессию. Многократно влюблялся и даже был счастлив. Обманывал себя и других. Останавливался и оглядывался. Шел неверной тропой и выходил на столбовую дорогу. Помню, в малознакомой компании симпатичная девушка спросила у Эдика Дворкина: – Простите, чем вы занимаетесь? – Я поэт, – ответил Дворкин. – Я написал трагическую балладу о селезне, который несет яйца. – Но ведь селезень не несет яйца! – удивилась девушка. – Я написал трагическую балладу, – повторил Эдик, – о селезне, который летит высоко в небе и несет яйца. Жалко селезня. Летает, а не орел. 4. Юрий Тейх и Сережа Янсон переходили улицу. Мимо на большой скорости неслась машина. Тейх остановился и придержал готового высунуться Сережу за локоть. Они благополучно добрались до противоположного тротуара. – Янсон, – торжественно сказал Тейх. – я спас тебе жизнь. – Спасибо, Юра. Тейх смери Сережу оценивающим взглядом и пожал плечами: – Не за что! Правдивая история В Братске нас встретили белесый туман, пахнущий горелой смесью навоза с резиной, и местный администратор Саша. – Выброс с алюминиевого завода, – объяснил Саша. Заводу тяжело. Он напряженно изнашивает оборудование, пытаясь завалить страну материальными ценностями. Оборудование железное, но побывавшее в руках советского человека. То есть иногда там что-нибудь не срабатывает, и на город ползет колоссально вонючее облако – мечта токсикомана. Во время сильного выброса дети не ходят в школу. Сегодня выброс средний, и школы работают. Нам повезло – мы сразу вдохнули романтики полной грудью. Саша сообщил также, что живет в Братске уже давно, и научился выводить токсины из организма подручными горячительными средствами. Причем в основе лечебного настоя лежит украденный Сашиным знакомым с того же завода спирт. Круг, как положено, замыкается. Мы получили багаж и по грязноватому снегу побрели к автобусу. Гостиница находилась на другом конце города. Хотя Братск похож на город примерно так же, как рубль на доллар. Братск – это несколько сведенных вместе поселков. Кончается один, и после полосы чахлого леса начинается другой. Каменные джунгли чередуются с деревенским пейзажем. Побывавшие в Штатах счастливцы в дорожных очерках «Америка как она есть» примерно так описывают Лос-Анджелес. С учетом, конечно, тамошнего климата и зверств капитала. Я, по серости, мог сравнить этот мини-мегаполис только с идеальным поселением будущего, когда наконец сотрутся грани между городом и деревней. Горожане получат доступ к дорожно-транспортным прелестям сельской глубинки. Зато обитатели одноэтажных домиков не почувствуют себя оторванными от благ магазинной цивилизации. Гостиница называлась просто, но со вкусом – «Братск». Это мода многих городов. Патриотично и без претензий. Да и приезжему легко запомнить место нового обитания. Кстати, с возвращением Ленинграду прежнего названия, бывшая одноименная гостиница тут же сменила вывеску на «Санкт-Петербург». Сервис торопливо идет в ногу со временем. О наших гостиничных приключениях можно написать целую книгу. Красочно обрисовать, как в Одессе к нам с Сережей в номер по случайной телефонной договоренности пришли две совершенно незнакомые девушки с бутылкой вина. И вину Сережа обрадовался больше. Как в райцентре Ширяево на весь этах был один умывальник в коридорном закутке. Из него мы брали воду для питья, в него же тайком мочились. Для более солидных подвигов надо было идти на холод в монументальный железобетонный сортир. Как в Иркутске, в гостинице «Сибирь» мы столкнулись с прямо-таки иезуитской бдительностью администрации: визитные карточки постояльцев для мужчин и женщин были разного цвета, чтоб мужики не водили по своим визиткам посторонних дам и наоборот. Как в Кишиневе мы жили вчетвером в огромной комнате пятиместного номера и еще доплачивали, чтоб не подселили пятого. Там от перегрузки и кустарного молодого вина у Ильи прихватило сердце, и мы полночи вызывали «скорую» с единственного телефона дежурной. А когда приехавший врач сделал Илье укол, и все обошлось, мы на радостях допили оставшиеся банки с вином и проспали свой поезд. Как в Череповце я кемарил в холле, потому что номер был занят для интимных целей. Как в холлах других городов кемарили мои сотоварищи. Как в Донецке после фестивального банкета мы вернулись в гостиницу глубокой ночью, и заслуженный швейцар, по негласному профессиональному обычаю увешанный знаками центральной и региональной доблести («Тридцать лет граненому стакану»), из вредности не пускал Сережу, потому что тот забыл визитку в номере. Ему практически нечего было достать из широких штанин. Лифт уже не работал, и нам с Ильей пришлось топать на шестой этаж и обратно. А когда обиженный Сережа был восстановлен в статусе постояльца, он вдруг закричал на бдительного обладателя нагрудного металла: – Сталинист! Скольких людей ты замучил в подвалах?! После этого в тесном кругу мы всех швейцаров называли сталинистами. В «Братске» швейцар, конечно, тоже имелся, но какой-то удивительно доброжелательный и спокойный. Может быть потому, что я по рождению и воспитанию дальневосточник и искренне верю, что за Уральским хребтом люди душевней в отношениях между собой. Вообще, гостиница мне понравилась. Дежурные на этажах выглядели просто красавицами. Возле каждой, естественно, уже несли вахту суровые темноволосые ребята кавказского происхождения. Зато удобства были максимальными. В номерах исправная сантехника, совместимая с любой периферией. Телефон, телевизор, холодильник – и все работает. А главное – номера одноместные. Не надо все двадцать четыре часа слышать, видеть и обонять соседа. При теперешних ценах – просто неправдоподобная роскошь. Саша попрощался и убежал по делам. Сказал, что первое выступление завтра. Мы переоделись, сходили друг у другу в гости, договорились, что вместе пообедаем и осмотрим магазины на предмет колониальных товаров. – Начало хорошее, – сказал я. – Интересно, заплатят они нам или нет? О.А. Благодушно усмехнулся. – Это именно то, что каждый охотник желает знать. 5. Когда идешь рядом с хромым – поджимай ногу. Восточная мудрость В столовой выяснилось, что Кипренский питается исключительно по науке. Мяса не ест. Солью и сахаром не злоупотребляет. Устраивает разгрузочные дни, голодает по Брэггу. В общем, находка для составителей наших продовольственных норм. На раздаче он уверенно попросил кашу без масла. Отсутствие масла было вполне объяснимо. Но каши тоже не оказалось. – А это что? – ткнул пальцем Кипренский. – Это гарнир, вареное просо. – Дайте два гарнира. – Гарнир идет под второе. Шницель, тефтели, бифштекс. – Я не ем мясного, – гордо сказал О.А. – Олег Анисимович, – вмешался я, – не волнуйтесь, это можно. Это не мясное. – Ничего не знаю, – сказала раздатчица. – Гарнир идет ко вторым блюдам. О.А. неохотно принял решение. – Хорошо, давайте. Виталий, вы что берете? – Мне бифштекс, – выбрал я. – Он богаче крахмалом. – Придется вам съесть два бифштекса, – вздохнул О.А. – Я, конечно, за свой заплачу. Я не возражал. Мы прихватили еще по винегрету – захотелось свежих нитратов – и по стакану прозрачного компота, убедительно доказывающего чистоту ангарской воды. Обед скрасила поучительная беседа о диетах и голодании. Кипренский обращал меня в свою веру. Оказывается, каждый индивидуум напичкан шлаками. Именно от них все зло, от простуды до бездуховности. Работа желудка становится непосильной. Ни на что другое организма уже не хватает. Человек физически и морально деградирует. Пища должна быть простой и сытной, не так ли? Я сказал, что по-моему, пища прежде всего должна быть. Остальное зависит от точки зрения. На Чукотке, в одном гостеприимном доме, мы восторженно проверяли, сколько красной икры удерживает стандартный кусок хлеба, взятый за уголок. В Одессе, в женской колонии, пробовали тюремную пайку. В ресторане Кишинева знакомились с национальной кухней. Выбрали в меню колоритное молдавское название, и официант принес котлеты с картошкой. То есть еда, кроме прямого назначения, является источником духовного познания. Кипренский, не споря, доклевал просо, поблагодарил за компанию и ушел. Сказал, что подождет на улице. Я даже не успел поведать ему о выпускниках-биологах, с которыми общался на военных сборах после окончания университета. Ребята превозносили экзотические блюда и охотно делились накопленным кулинарным опытом. Например, как надо жарить дождевых червей до золотистой корочки. А с просом у меня вообще связано замечательное воспоминание. Мы ехали на автобусе из Вильнюса в Шяуляй. В концертной бригаде была одна женщина, Ирина Алексеевна, окруженная, естественно, всеобщей заботой и двусмысленными разговорами. Ехать по Литве, надо признать, не слишком весело. Аккуратные однообразные пейзажи быстро надоедает. Надо было как-то убить время. Ирина Алексеевна оказалась идеальным объектом спонтанного высококвалифицированного розыгрыша. Повод дал Дворкин. Он шумно вздохнул и произнес, ни к кому, собственно, не обращаясь: – Интересно, там в магазинах есть просо? Что-то поясницу ломит. Ирина Алексеевна встрепенулась. – А что, просо помогает? – осторожно поинтересовалась она. Нужно обладать особым цинизмом, чтобы не удовлетворить нашу российскую женщину в ее интересе к охране здоровья. Мы в четыре голоса повели разъяснительную работу. Просо, говорили мы, не просто помогает. Это вечное и эффективное средство сразу от всех болезней. Оно аккумулирует энергию космоса и щедро делится ею с потребителем. Еще в Древнем Египте просо применяли для искусственного осеменения крупного рогатого скота. Просологов там чтили наравне с верховными жрецами. Видеть во сне просо и по сей день расценивается как знак большой удачи при последующем совершении зачатия. Просяные ванны (два мешка крупы на три литра воды при непрерывном вращении с боку на бок) устраняют радикулит, геморрой и сердечную недостаточность. Розовый портвейн с добавлением просяного масла заменяет любое косметическое средство. Ирина Алексеевна ахала и запоминала рецепты. Теория просолечения рождалась буквально на глазах. Мы уже потеряли бдительность и лепили все, что взбредет в голову. Просо выводило из организма радиацию и снимало зубную боль. Утоляло жажду в пустыне. Избавляло от родимых пятен (в том числе и капитализма). Поднимало творческий потенциал на небывалый уровень. Это мог бы подтвердить любой просотерапевт. – А почему об этом ничего не пишут? – негодовала Ирина Алексеевна. Мы отметили, что у проса есть враги. В основном, это традиционные медики, а также экстрасенсы, боящиеся конкуренции Доходы акул фармацевтики брошены на удушение просологии. Пресса закуплена на корню. Академиков шантажируют. Как теперь выяснилось, у русской революции было два зеркала – Лев Толстой и просо. Второе утаили от народа в архивах вождя. Засекреченные исследования показали, что только куриный организм может сопротивляться лечебному действию проса. Поэтому основную часть целебного продукта втихую скармливают курам. Но существует группа отчаянных энтузиастов, которые с риском для жизни хотят рассказать миру правду. Их немного – несколько десятков человек, объединившихся во всемирной ассоциации просоведов. Гимном ее российского отделения служит песня «А мы просо сеяли, сеяли». Скоро в Голландии состоится первый конгресс ассоциации. Эдик Дворкин уже получил приглашение выступить с докладом «Просо как стимулятор литературной деятельности». Но власти чинят препятствия. Виза до сих пор не оформлена. Можно ждать любых провокаций от таможни. Скорее всего, придется ехать под чужим именем. Хотя организаторы пообещали в любом случае выслать диплом участника. Для конспирации его нужно вешать на стенку оборотной стороной с портретом Льва Толстого – матерый человечище на фоне личного урожая чудодейственного злака. К этому времени Ирина Алексеевна уже стала прозревать, да и автобус въехал в Шяуляй. Так что мы с легким сердцем покаялись в обмане. Она вежливо посмеялась, но как-то без радости. Что ни говори, ей пришлось расстаться с мечтой, а кому это нравится? 6. Тогда Тикакеев выхватил из кошелки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове. Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер. Вот такие большие огурцы продают теперь в магазинах! Даниил Хармс В Братске действительно есть магазины. А магазины в Братске… 7. Назавтра, как и договаривались, в шестнадцать ноль-ноль мы с О.А. вышли из гостиницы. В скоплении «Икарусов» и «Тойот» стоял под парами видавший виды «ПАЗик». Он должен был везти нас на сев разумного и вечного. Саша уже освоил командирское место рядом с шофером. Ехать в сибирском исчислении было недалеко – километров сто двадцать. Я быстро, в двух словах убедил О.А., что надо располагаться слева по ходу движения – дальше от дверей, ближе к обогреву. Даже уступил ему переднее сиденье. Но О.А. все равно был недоволен. Ему разонравилась гостиница. В ней, оказывается, не учитывают смещение часовых поясов и игнорируют отдых проживающих. Он не ожидал проснуться от утреннего воя пылесосов в сопровождении молодецких трудовых выкриков. Он пробовал урезонить ретивых горничных, и его круто обхамили. А днем, в отличие от меня, он спать не может. Притом в буфете ему подсунули что-то вроде прессованных кузнечиков. Теперь он разбит физически и морально. О.А. говорил это как бы в пространство, но претензии косвенно относились в Саше как представителю принимающей стороны. О.А. ждал сочувствия. С таким же успехом он мог ждать его от переднего колеса нашего автобуса. Чужая боль отскакивала от Саши, как мячик от ракетки уимблдонского чемпиона. Саша сказал, что Кипренский простой, как Лев Толстой. (Я сразу вспомнил просо). Что, во-первых, много спать вредно. Морда становится шире подушки. Во-вторых, сказал Саша, по местным понятиям мы устроены на уровне высшего пилотажа. Что касается мелких бытовых неудобств, то артист подписывается на гастроли, зная, что его ждет. Пугачеву бы горничные не разбудили. Артисту платят столько, сколько он стоит, не только деньгами, но и любовью окружающих. Я поспешил увести разговор в область преданий и к месту пересказал одну байку. Не знаю, правда это или нет. Крупный провинциальный функционер позвонил лично товарищу Сталину: «Так и так, Иосиф Виссарионович, к нам приехал Лемешев и просит за концерт аж тысячу рублей. Что делать?» Сталин подумал и неторопливо ответил: «А вы найдите себе другого Лемешева. Подешевле». Автобус могуче рычал и потихоньку двигался к цели. Дорога покачивалась на волнах когда-то зеленого моря тайги. Сейчас оно было пепельно-серым с рыжими подпалинами. Хилые облезлые деревья росли вкривь и вкось. Иногда к дороге подступали следы больших и малых пожаров. Голые стволы торчали из земли, как обгоревшие спички. Природу надломили электрификация плюс советская власть. Она напоминала унылого зоопарковского тигра, махнувшего лапой на то, что будет дальше. Ей не хватало осознания собственной дикости. Время от времени мы проезжали сквозь селения аборигенов. Кипренский оттаял и дотошно выспрашивал название каждого пункта. Саша отвечал, не задумываясь: Хацепетовка, Пердиловка, Зажопинка, Гомосеково, Изговино… Пердиловки встречались чаще. Саша не снисходил до разъяснения придуманных названий. Он не хотел отвлекаться от главного. Он был занят пересказом своих бесконечных и потрясающе красочных приключений. В течение всех гастролей он одну за другой выкладывал нам смешные и трагические истории, происходившие с ним и его знакомыми. В его монологах пунктиром прослеживалась биография флибустьера и талантливого авантюриста. Родился и вырос в Одессе, в полуинтеллигентной, частично еврейской семье. Служил в армии. Потом плавал, работал в многотиражке, был проводником вагона, присматривал за закрытой номенклатурной дачей, разводился с женой, держал породистую собаку, снимался в кино, покупал машину, лечил триппер, гнался за длинным рублем, заочно учился в институте культуры, водил такси, сдавал под ключ важные народнохозяйственные объекты, спекулировал дефицитом. Сюда попал после недолгой отсидки. В любой точке жизненного пространства на Сашу сваливались удивительные, невероятные, фантастические сюжеты. В него или его друзей влюблялись заслуженные красавицы. Его выбрасывали из самых дорогих ресторанов, в том числе и за рубежом. Известные деятели культуры в перерывах между возлияниями делились с ним сокровенными мыслями. Его деятельность будоражила города и веси. Он был автором смелых проектов и неожиданных решений. Бил морды партийным деятелям старой и новой формации. Имел личные контакты с половиной страны. Вообще-то, многочисленные рассказы о своих подвигах – характерная черта любого концертного администратора. Вероятно, они тайно сдают какой-то профессиональный экзамен старейшинам шоу-бизнеса. Саша выгодно отличался от собратьев по труду. Он не травил ради красного словца. Не говорил, допустим, что охотился с именным бумерангом из оружейной коллекции Брежнева. Или что его знакомый с похмелья испускает таинственные ультразвуковые сигналы, отпугивающие комаров. Не изобретал велосипед с подвесным плугом. Не продавал использованные магазинные чеки простодушным жителям восточных регионов под видом нововведенных денежных единиц. Саша презирал жалкий дилетантизм и откровенное вранье. Он желал быть скромнее. Уделял повышенное внимание другим героям. Помнил, что подробность – царица репортажа. Старался не перегружать свою речь литературным слогом. При этом он обладал некоторым поэтическим даром. Дом писателя интимно называл писдомом. Увидев из автобусного окна крупногабаритную сибирячку, мог сказать: – Хорошо б для понта Трахнуть мастодонта! Когда я замешкался в проходе автобуса, он отстранил меня со словами: – Уберите тухес, Вы не в дискотухе-с! Подозреваю, что многое он выдумывал, где-то слышал или читал. Но пропуская через себя, отрабатывая и оттачивая на случайной по большей части аудитории, Саша одухотворял исходный материал, превращал сырье в продукт. Он не требовал безграничной веры, он утверждал себя как мастер живого слова. Мог даже выслушать собеседника, если, конечно, тот не злоупотреблял оказанной милостью. Свои истории Саша вспоминал ассоциативно. Как-то О.А. высказал недовольство качеством перевода в лежащем на коленях детективном романе. Саша тут же откликнулся: – С ребятами как-то был в Москве, там одни козлы предложили порнуху катать. Фильм фээргэшный, полное говно: обычное, типичное, никем не победимое... Но трахаются на каждой секунде. Напечатали афиши –«Суперэротика!» – и в Курскую губернию, потом Орел, Белгород, короче, весь регион. Видеосалоны, червонец с носа. А фильм не дублированный, на немецком языке. Там, в основном, переживания героини – лежит с одним, вспоминает о другом, что-то говорит, если рот не занят. В общем, надо брать переводчика. С собой его таскать невыгодно, у нас и так три человека. Я сам этот суперсекс уже наизусть выучил, но я за кассой слежу, а то надуют, а еще двое носятся по салонам, договариваются, чтоб ни минуты простоя. И всем надо дать материальную заинтересованность, да еще козлам из Москвы отстегнуть. Переводчика ищем на месте, экономим. В Орле наняли одного паренька, работать готов за харчи, и фамилия подходящая – Захарченко. Немецкий он, вроде, знает, но с голоса переводить боится. Я ему объясняю: в салоне немцев нет, говорит она «любимый» или в жопу посылает – без разницы. Никто проверять не будет. Главное, не молчи. Не успел перевести – говори, что в голову взбредет. Уломал. А в фильме, когда они в постели кувыркаются, в самый ответственный момент в комнату вбегает собака, ньюфаундленд, он героиню тоже раньше трахал и теперь вроде как ревнует. Парень наш первый раз картину видит и на этой сцене растерялся. Собака лает, а он переводит: «Гав! Гав!» Так самое интересное – зрители не поняли! Даже не смеялись. Пока мы переживали услышанное, Саша сходу переключился на другую историю. Тоже с поучительным лингвистическим уклоном. – Был в Тбилиси. Интересный, надо сказать город. Народ гостеприимный, но со своими понятиями о культуре поведения. Я со знакомым туда ездил. У вас, кстати, познакомился, в тогдашнем Ленинграде. Около метро «Петроградская», в подземном переходе. Иду, смотрю – стоит грузин с цветами и зазывно кричит: «Свэжий кал! Свэжий кал!» Это он каллы продавал. Познакомились, разговорились. Его Теймураз зовут, можно Тимур. Красивое имя, высокая честь. Шнобель, как у пеликана. Тимур меня к себе позвал помочь ему цветы доставить. Их чемоданами возят на самолетах. Я и не знал, что у нас такие чемоданы выпускают, метра два на полтора, не вру! С цветами-то он, правда, легкий… Приехали, то да се, молодое грузинское вино, шашлык, зелень, мужской разговор. Весь день носимся с пьянки на гулянку. Один раз спустились в метро. Народу тьма. Еле пробились в вагон, меня к дверям прижали – не повернуться. Не вздохнуть, не пукнуть. Вдруг посреди перегона электричка – бац! – останавливается. Шеф по трансляции что-то говорит на родном языке и резко открывает двери. Я чуть в туннель не вылетел, еле удержался за жопу Теймураза. Прилип к ней, как пидор. Грузины вокруг понимающе молчат. Потом двери закрываются, шеф опять что-то объявил, и поехали дальше. Я у Тимура спрашиваю: «Что он сказал-то?» – «А он говорит – нэ прислоняйтысь к двэрям!» Мы с О.А. жадно внимали. Молчаливый шофер недоверчиво кивал головой. А Саша уже был заряжен на новое транспортное воспоминание: – Ехал в трамвае. На передней скамейке сидит морячок-лейтенант. Видно, что недавно из училища. Форма новенькая, на лице, кроме идиотской улыбки, свежеотпущенные усики и бакенбарды. Работает под крутого морского волка. Он якобы не замечает, что вокруг народ толкается. Он смотрит в окно. В голубые дали. Он чувствует себя моряком, красивым сам собою. От ушей и до хвоста. На остановке входят женщина с ребенком, пробиваются к окну, в которое смотрит этот мудаковатый лейтенант, и с намеком стоят у него над душой. Он как бы очнулся от мечтательности, пытается встать и уступить место: «Садитесь, пожалуйста!» Женщина вежливо отказывается: «Ах нет, что вы!» Он тогда предлагает: Давайте я вашу дочку на колени посажу». Девочка влезает грязными подошвами на новую лейтенантскую форму и тянется руками к его засратым жидким бакенбардам. Ей интересно их потеребить. Морячок, конечно, балдеет от такого внимания и ласково спрашивает: «У твоего папы тоже такие волосики?» – «Нет, – говорит девочка, – у мамы на писе такие». Ну, конечно, полный елдец! Так что в дороге, благодаря Сашиным усилиям, мы скучали редко. Нас обогащал чужой опыт. Мы неудержимо росли над собой. 8. Ну, еще бы! В.И. Ленин, ПСС, т. 21 с. 302 – Приехали! – вздохнул шофер. Это было его второе слово за всю дорогу. Первое он сказал при отправке: «Поехали!» Мы выбрались из атобуса. Клуб был обычный, деревенский, каких много. Они похожи, как близнецы. Одноэтажное деревянное здание с большим фойе, куда выносят радиолу для дискотеки. В фойе стояли будущие зрители. С нами их стало больше ровно вдвое. – Так, – сказал Саша. – Встречают по одежке, провожают по платежке. И пошел ругаться с завклубом. О.А. потрусил на водопой к большому эмалированному баку. Второе коммунальное удобство, предназначенное для прямо противоположных целей, размещалось на улице. Отсутствие в нем дверей легко объяснялось остаточным принципом финансирования объектов культуры. Я потоптался у входа и вынул сигареты. – Все нормально, – выскочил Саша. – Народ будет. Они не знали, приедем мы или нет. Сейчас засылаем гонцов по деревне, через полчаса начнем. Товарищи! – возвысил он голос. – Прошу покупать билеты! Года три назад, в Архангельской области, мы работали на кассу. Аренду клуба оплатили заранее, надеясь на выручку. Могли, кстати, и пролететь – дорога и гостиница были за наш счет. Расклеили афиши, прошлись по поселку, завлекая народ. Билеты стоили два пятьдесят. Вечером к клубу потянулись зрители. Мы независимо курили на крыльце. Пародист Игорь Константинов сдержанно комментировал: – Два пятьдесят. Еще два пятьдесят. Еще два пятьдесят. Два по два пятьдесят. Держась за руки, заглянули на огонек четыре девушки-старшеклассницы, одна другой краше. Игорь восхищенно прошептал: – Какой червонец прошел! А вообще сельский труженик прижимист. Лучше, когда выступление безналичкой оплачивает совхоз. Тогда каждый индивидуум имеет возможность приобщиться к искусству бескорыстно. То есть даром. В смысле – на халяву. Тогда зал будет полон. Сегодня, конечно, наберется едва ли половина. Хотя мероприятие запланированно убыточное, Саша принципиален – пусть хоть бензин оправдается. – Прошу, товарищи! Билетики! Товарищи вынули трудовые рубли. Толстая завклубша повела нас с О.А. в закуток позади сцены. Здесь у них хранился скудный инвентарь: та самая радиола и несколько покалеченных стульев. В их компании переодеваются местная самодеятельность и заезжие гастролеры. Здесь же в углу стоял большой гипсовый бюст Ленина, убранный от греха, но еще числящийся на балансе. Официозные изречения на стенах зала были пока оставлены до будущего ремонта. Кстати, иногда эти надписи способствуют поднятию тонуса. Андрей Мурай рассказывал, что в одном таком клубе видел огромный плакат: «Ленин – жил! Ленин – жив! Ленин – будет жить!» И подпись: «В.И. Ленин». Под слоем вековых культурных отложений О.А. нашел шахматную доску с комплектом разномастных фигур. – Ну что, сгоняем партию? Время есть. – Давайте, – говорю. – Только я игрок-то не ахти. Дворовой. – Ничего. Я попробую с вами играть левой рукой. – Нет уж, – сказал я. – Для меня это слишком большая фора. Мы расставили фигуры. Шахматист я действительно неважный. Правда, дебют миновал относительно благополучно. Да и О.А., надо сказать, был не Каспаров. В авантюры он не бросался, аккуратно подъедал мои брошенные на произвол судьбы пешки и все норовил поскорее разменяться, чтобы в эндшпиле реализовать маленький, но вполне материальный перевес. Я от разменов увиливал, поддерживал напряжение и в решающий момент фактически подставил ладью. Кипренский, не дрогнув, принял подарок и стал громить меня в хвост и в гриву. Позиция была безнадежной. – Через десять минут начинаем! – объявил прибежавший Саша. Глянул на доску и спросил: – Чей ход? – Ход… – задумчиво сказал О.А. – Ход через задний проход… И хищно взял очередную пешку. Я сдался. – Глупо сыграл, – оправдывался я. – Глупо, отвратительно и бездарно. – В свою силу, – хмыкнул Саша. Мы стали готовиться к концерту. Переодели туфли. О.А. погляделся в оконное стекло и расчесал остатки кудрей. Он выходил первым и волновался больше. Спросил, с чего, по моему мнению, лучше начать. Я пожал плечами – не время вносить коррективы. О.А. всегда начинает с одной и той же затертой репризы. Дескать, ничего, что зрителей мало. На прошлом концерте их не было вообще. Мы ждали десять минут, двадцать, сорок, час. Никого нет. Наконец вошла какая-то старушка. Мы обрадовались, говорим: «Бабушка, садитесь, мы начнем». Она ответила: «Мне нельзя, я контролер». Оказывается, просто забыли сообщить о нашем приезде. Просторы страны необъятны. В зале всегда находятся люди, которые не слышали этой трогательной истории. Несправедливо лишать их такого удовольствия. Я сказал, что менять ничего не надо. Все равно талант в карман не спрячешь. Любовь народа к своим писателям растет без всяких хаигрываний. И этому есть примеры. Преподаватель Савина, читавшая нам курс советской литературы, гневно упрекала нерадивых студентов: – Как вам может не нравиться Маяковский? Я, например, с Маяковским сплю! Вероятно, она имела в виду книгу… О.А. благодарно кивнул за моральную поддержку и шагнул в жидкие непродолжительные аплодисменты. Гастроли безоговорочно начались. 9. Друзья познаются в биде. Пословица (искаж.) Старик Дарвин был глубоко прав. Человек с готовностью стремится приспособиться к новым для него условиям. Иначе он бы не слез с дерева. За несколько дней мы прочно втянулись в кочевую жизнь. Выработался биологический цикл «гостиница – автобус – очередной клуб». Эмоциональный всплеск на сцене чередовался с отходняком в номерах. Между ними лежала полоса автобусной дремоты под неизбежную Сашину болтовню. Появились какие-то мелкие привычки. В дороге каждый упорно занимал свое насиженное место. Это напоминало священный языческий ритуал. Так племя людоедов рассаживается к костру поужинать. Перед сном О.А. пунктуально заходил ко мне на чай. Я не злоупотреблял ответными визитами, поскольку курить в его номере строжайше не рекомендовалось. После чаепития и пожеланий доброй ночи я до упора смотрел телевизор и культивировал свою усталость. Затем проваливался в забытье. Утром кое-как завтракал в буфете и шел набирать форму, то есть валяться до обеда. Я еще с армии знал, что сон – это здоровье. Я берег половодье чувств до выступления. О.А. после буфета усаживался творить. Он считал, что надо время от времени радовать мир своими произведениями. С него, кстати, в гостинице содрали полтинник за разбитое оконное стекло. Он боролся за регулярный образ жизни и пытался спать со свежим воздухом. Ночью подул ветер и шарахнул приоткрытую раму об тумбочку. Тумбочка, к счастью, уцелела. Иначе нас всех засадили бы в долговую тюрьму. Зато О.А. перестал жаловаться на судьбу. Закаленный финансовым обрезанием, он даже вспомнил, что у таланта есть сестра, и сократил свои выступления с полного часа до академического. Это было мужественное и благородное решение. Я тоже пробовал работать. Правда, не слишком успешно. Потому что у каждого свои странности. Я, в основном, пишу лежа, по методу дедушки Крылова. Кладу возле себя карандаш и бумагу и жду прихода гениальной мысли. В поездках сказывается утомление, и мысль долго блуждает по извилинам. Чувствую ее где-то рядом, а ухватить не могу. И накрученное вдохновение не спасает. Так что хвастаться было нечем. Потихоньку сложилась мелодия для «Царя Иванушки». Слова буксовали и давались с трудом. За несколько дней я выжал из себя только один куплет: У царя Иванушки выборы в парламенте, Чай, не лыком шитые, чай, учились грамоте! Пусть себе потешатся холуи-прислужники, Да царем Иванушку выбирают дружненько! В четвертой или пятой по счету Пердиловке благодарные зрители позвали нас к накрытому столу. Причем еще до концерта. Подошел мужик с умной бородой киношного физика. Бурно поздоровался с Сашей и отвел его на пару слов. Через минуту Саша вернулся и изложил ситуацию. У него здесь какие-то друзья, они приглашают всех расслабиться. В нашем распоряжении около часа. Лично ему, Саше никогда не вредила порция доброго старого виски. Так что пока суть да дело (слово «суть» Саша произнес с явным удвоением первого звука), мы можем пройти в нужный дом и влить в себя стаканчик-другой. Шофер, ради общей безопасности, получит свою долю спецпайком. Я был не против. О.А. стал объяснять, что вообще-то не пьет. – Совсем не пьете? – удивился Саша. – Или в завязке? – Совсем. Иногда могу выпить бокал шампанского, – дыша туманами сообщил О.А. – Шампанское? – переспросил Саша и брезгливо сморщился. – Я от него пердю… Ну все равно, пойдемте. Хоть посидим по-человечески. Стол выглядел изумительно. С ним хотелось фотографироваться на память. Его вид будил в душе трепетное и светлое чувство. Подобное ощущение в нашем кругу называли гастрономическим оргазмом. Напитки даже можно было выбирать. По желанию – самогон или самогон, настоянный на травах. Закуски исчислению не поддавались. Они развращали воображение. Их не постыдился бы выставить любой торговый мафиози. Я предпочел шлаковаться животной пищей. О.А. благодушно уминал растительную. Жизнь наконец-то казалась прекрасной. Саша умело наполнил емкости и произнес тост в честь радушных хозяев. – Глядя на тебя, Василий Петрович, – сказал Саша, – невольно думаешь, что с годами люди умнеют. Потому что к тебе это не относится. Ты всегда был самым умным из тех, кого я знаю. Поскольку именно ты женился на Вале, красивой женщине и замечательной хозяйке. Которая умеет фактически на пустом месте создать такое изобилие. Которая помогла тебе стать настоящим мастером производства КВН – коньяка, выгнанного ночью. И предлагаю выпить его за то, чтобы вы были счастливы. И чтобы этот стол никогда не отрывался от коллектива. Я очень быстро пьянею. Что в зависимости от обстоятельств может быть достоинством или недостатком. Хотя, как известно, наши недостатки являются продолжением наших достоинств. (Эту фразу одна моя знакомая любила говорить о своем муже, интимный орган которого, по ее словам, достигал двадцати двух сантиметров. К недостаткам она относила все остальное). Я успеваю отключиться еще до стадии буйства. Зато уснув, могу не дождаться самого интересного. Потом с легкой завистью выслушиваю, что же я пропустил. Например, зарождение чьей-то большой любви. Или, наоборот, ее утрату. Или игру в подкидного дурака на кукареканье из-под стола. Находчивый ответ на просьбу соседей угомониться. Традиционный звонок в пожарную часть за сведениями о наличии горячей воды. Чтение лирических стихов советских поэтов. Показ начатой хозяйским сыном коллекции бабочек, в которой уже три экземпляра, включая капустницу и моль. То есть вечер у людей не проходит впустую. Им будет, что вспомнить. Я со своей готовностью влить в себя как можно больше и настаканиться как можно стремительнее доставляю соратникам по застолью много хлопот. За мной надо приглядывать. Мне надо давать в руки гитару и просить спеть. Тогда хмель уходит в кураж, и я благополучно держусь на плаву. Вообще, пьянство достаточно серьезное дело. Алкоголь губит неокрепшие души. Так что сначала лучше закалиться морально. Оправдаться в собственных глазах. Сослаться на примеры классиков и давление обстоятельств. Особенно, когда тебя не понимают, потому что, несмотря на грозную статистику, пьют пока не все. Как говорится, совершенно отнюдь. Еще имеются скрытые резервы. На запомнившейся вечеринке в Донецке, после которой Сережа невзлюбил сталинистов, в малогабаритную квартиру набилось примерно тридцать участников и организаторов фестиваля юмора. Пьющей была только наша четверка. Мы приехали с концерта последними и еле втиснулись в самый дальний угол. Симпатичная хозяйка Лада просто не могла разместить всех за столом. Гости сидели на полу, подоконниках и чужих коленях. Теснота не мешала дружескому общению. На кухне девушки готовили бутерброды и разливали уже ставшую дефицитом водку. Спиртное и закуска передавались желающим по цепочке. Желающие долго не откликались. Первая рюмка блуждала по комнате, пока не ткнулась в наш угол. За ней, уже по кратчайшему пути, с приятной регулярностью последовали остальные. Мы блаженствовали и так же методично отправляли назад пустую тару. Процесс шел ударно и бесперебойно, как на конвейере у Форда. Вероятно, кто-то нас осуждал. Мы не боялись чужих мнений. Мы привыкали к режиму автономного усиленного спецпитания. И вдруг все оборвалось. Конвейер перестал работать. Пустые рюмки ушли без возврата. Мы пережили небольшую, но все же трагедию. Спустились с облаков на землю. Лишний раз убедились, что плохо – это когда отнимают хорошее. В таких случаях самое неприятное то, что они происходят не с кем-нибудь другим. Ситуация не давала возможности с улыбкой попросить добавки. Не хотелось ронять себя ниже допустимого уровня. Нас ведь собрали как бы не пить, а общаться. Мы стали рассуждать логически. Жизнерадостные голоса девушек, доносившиеся с кухни, не оставляли сомнений в том, что начальное звено цепочки работает исправно. Сбой происходил где-то на середине. Требовалось выявить слабое место. На жаргоне электронщиков – прозвонить схему. Умного Мурая отправили в разведку. Он взялся за живот и, извиняясь, стал проталкиваться сквозь массы. Вернувшись, доложил обстановку. Доклад начинался словами: – Эта скотина Сережа… Оказалось, что мы рассиропились, заблагодушничали и потеряли бдительность. Проморгали исчезновение хитрого нахала. Позволили ему проявить инициативу. Он ускользнул, якобы в туалет, и на обратном пути нагло сел ближе к пункту выдачи. То есть укоротил конвейер лично для себя. А Сережа, надо сказать, один из самых крупных писателей нашего немалого города. Рост за метр девяносто, вес как у несгораемого шкафа. Такой объем непросто заполнить. Тем более, Сережа учился в литинституте и здорово отточил свое мастерство. Он свободно работал за четверых. Каждые две минуты очередная рюмка мягко, как в песок, вливалась в его бесстыжую глотку. Он учел нашу стеснительность и долго игнорировал призыв вернуться. Делал вид, что очарован сидящими рядом дамами. Мураю пришлось еще не раз пробираться туда и безжалостно топтать хрупкие ростки взаимных симпатий. Помогла также грозные намеки на общее презрение и товарищеский самосуд. Сережа нехотя перелез к нам. Прерванное снабжение восстановилось. На пердиловском сабантуе я держал себя в ежовых рукавицах. Быстренько наклюкался и резко уменьшил дозу. Тем более, местный разовый налив тянул граммов на сто пятьдесят. Сибиряки гробили здоровье по-крупному. Уже к третьему тосту у меня в голове клочьями заплескался туман. Хорошее настроение множилось. Компания обмякла и распалась на микрогруппы. В каждой велся свой задушевный разговор. С разных сторон доносились отголоски чужих проблем: – …Она берет ведро и с ходу выливает его на грядку. Я говорю: ты лейку возьми. И потихоньку, потихоньку. Я ж эту воду не ссу, я ж ее на себе таскаю… – …На площади, конечно, менталитет с дубинками наголо… – …Дали нам меню: пожалуйста, выбирайте. А там коньяк по шестьсот рублей. Какой же это выбор? Выбор – это когда рядом портвейн за два двадцать и портвейн за два семьдесят… – …Объясняешь ему, объясняешь. Уже сам начинаешь понимать, а до него все не доходит… – …Я мог бросить пить, но боюсь стать рабом этой привычки… – …Показали детектив, такое фуфло! Любой дурак с самого начала поймет, кто убийца. Я, например, сразу догадался… Через некоторое время мы всем составом перебазировались в клуб. Выступление я помню смутно. Вероятно, оно было не самым плохим. Мне даже подарили цветы. Вышла невзрачная тетечка и поднесла скромный дежурный букет. Я впал в благодарную растерянность. Зачем-то полез целовать ей натруженную мозолистую руку. Тетечка игриво отбивалась. Зал сочувственно визжал. Победили дружба, и мы ограничились крепким месткомовским рукопожатием. На радостях я, уезжая, забыл взять цветы с собой. Так они и остались ждать следующего клубного мероприятия. 10. Поэт Сергей Петров был в Англии. Зашел там в магазин грампластинок. Ознакомился со списком «горячей двадцатки» наиболее популярных на данное время мелодий. На ломаном английском объяснил дилеру, что интеллигент из России хотел бы купить знакомым музыкальный подарок. Тот рекомендовал пластинку, занимавшую место в конце списка. Сережа удивился: почему не в начале? Дилер оказался большим знатоком человеческих душ. Он сказал: «Потому что говноеды едят говно». То есть к растущей популярности надо относиться философски. Хотя, конечно, приятно, если тебя знают. Я и не подозревал, что за время гастролей успел обрасти поклонницей. Она упала с неба совершенно неожиданно. До очередного выезда оставалось несколько минут. Я стоял у киоска в гостиничном вестибюле. Смотрел на образцы местной умеренно эротической прессы. Хотелось быть в курсе последних новостей. О.А. у входа озирал голубые дали. Он активно изображал рассеянного столичного писателя. Это требовало особой вдумчивости. Кто-то потрогал меня за рукав. – Здравствуйте! Я обернулся. Совершенно незнакомая девушка в очках. Лицо кругленькое, свитер черный. Видимых дефектов нет. – Вы позавчера у нас выступали, в Харанжино. – Вам понравилось? – я без риска напросился на комплимент. Первая фаза знакомства слабо вяжется с разговорами о дохлых кошках и гнилых помидорах. – Очень. Особенно ваше выступление. Про собаку песня хорошая. И про Татьян. Я вообще люблю гитару. Я еще ничего не успел сообразить, а автопилот уже включил мягкую ненавязчивую программу клеяния. – Так вы здесь, в Братске живете? – Нет, мы с Женей на семинар приехали. Живем в Харанжино, а сейчас здесь, в гостинице. – Женя – это муж? Девушка улыбнулась. – Женя – это заведующая клубом. Она вас встречала, помните? Действительно, там мелькала какая-то женщина. Страшненькая и в возрасте. Как раз, в общем, для О.А. – А уезжаете когда? – Завтра, – голос девушки звучал виновато. Ничего, мол, не поделаешь, служба такая. – У меня занятия. Я в музыкальной школе работаю. – Наверное, директором? – я старался не выглядеть слишком серьезным. Как говорил Высоцкий в знаменитой роли Глеба Жеглова: хочешь понравиться – улыбайся. – Преподаватель. Класс баяна. – Это мой любимый инструмент. А как вас зовут? – Людмила. – Это мое любимое имя. – А мой сорок шестой – это, конечно, ваш любимый размер? – спросила девушка. – Безусловно. Меня, кстати, зовут Виталий. – Я помню. Артподготовка завершилась. Следует решающий удар. – Людонька, – сказал я как можно проникновеннее, – я мог бы долго говорить, что вы прекрасно выглядите. Но меня безумно поджимает время. Мы должны ехать на концерт. Труба зовет. Вернемся где-то к полуночи. Вы рано спать ложитесь? – Не знаю… Теперь главное – не давать человеку опомниться. Пусть у него будет четкое и ясное задание. – В общем, начиная с половины двенадцатого звоните каждые десять минут. Номер восемьсот сорок восемь. Запомнили? Восемь, четыре, восемь. Выпьем чаю, поболтаем, споем что-нибудь душевное. Очень жду. В крайнем случае – звоните, пожелайте доброй ночи. Все, побежал. Целую. Я прощально махнул рукой и выскочил на улицу. Народ уже томился в автобусе. Саша выразительно постучал по часам на волосатом запястье. Я, каясь, прижал ладонь к груди. – Ну что, едем? – спросил шофер и щелчком выбросил окурок в раскрытую дверь. – Да, поехали. Мотор, как обычно, завелся с пол-оборота вокруг земного шара. Я плюхнулся на излюбленное место. – Как мы себя чувствуем после вчерашнего самогона? – поинтересовался Саша. – По-японски, – ответил я. – В смысле херовато. – Вид, вроде, ничего, – сказал Саша. – Взгляд, устремленный в светлое вчера… Голова не болит? Хотя ты человек творческий, значит, спишь до обеда… Он устроился поудобнее и вернулся к прерванному было рассказу. – Гостиница обычная, около вокзала, называется «Приморье» (мне: Это во Владивостоке). Тараканы вот такие, – Саша показал на пальцах, какие именно. – Мужик звонит мне домой из номера: сидим-гудим, есть бабы, срочно нужна музыка, приноси. А у меня как раз магнитофон полетел, в ремонте. Пошел к соседу, так и так, выручай. Сосед, жлоб, вытаскивает проигрыватель, сраный до ужаса, чемоданчиком, «Юность» называется. Тридцатку когда-то стоил. Беру эту рухлядь, пару пластинок, по пути в магазин забежал. Город тогда (мне: Это шестьдесят девятый год) завалили питьевым спиртом и болгарским вином. Набрал пойла, прошел в гостиницу. Там, конечно, кир горой, бабье вербованное и мои орлы – киносъемочная группа, столица, делаем фильм об океанских просторах. Напились до одурения. Размякли, завели проигрыватель. Песни Валерия Ободзинского, «Эти глаза напротив». Танцуем все в одном клубке. Потом разбрелись по гостинице, стали чудить. Одна чувиха завалилась у себя в номере, дверь нараспашку, юбка задрана, весь мех наружу. И спит. Заходи и отмечайся… Песни какие-то пели, в гостях друг у друга побывали. Я уже не выдержал, рухнул на ближайшую койку. Музыка гремит, вокруг орут, а я дрыхну. Просыпаюсь часа через три, ночь на дворе, девки слиняли, ребята протрезвели, сидят – лечатся. Чувствую, что-то не то. Проигрывателя нет! Спрашиваю: что, спернул кто-то? Коля Беляев, оператор, мы его сокращенно звали Кобеляев, говорит: садись, прими, сейчас все объясню. Объясняет. Мы, говорит, стали вырубаться. Так ты ж мою койку занял, а я уж рядом пристроился. Спать хочу, а проигрыватель играет, мешает. Встал, снял пластинку, лег – играет!. Бужу тебя, прошу: выключи, а то я его в окно выброшу! Ты, вроде, проснулся, крикнул: «Выдерни шнур!» Я выдернул, лег – играет! Опять тебя толкаю: выключи, а то я его точно в окно выброшу! Ты только рукой машешь – по фигу. Я окошко открыл да и выкинул его. Лег – играет. Я совсем обалдел. Вскакиваю, смотрю – это, оказывается, радио играет… Пришлось назавтра идти в магазин, соседу своему, жлобу, проигрыватель взамен покупать. Так, оказывается, такого говна и в магазинах-то уже нет! Взяли хороший, за стольник, чтоб этот козел не вонял… Кипренский скрипуче хихикал. Меня история не порадовала. Я переживал начало романтического приключения. До этого меня только однажды опознали как артиста. И то чуть не спутали. Я тогда еще работал в институте, где не всем нравились мои гитарно-литературные выкрутасы. Тем более, я не отличался дисциплинарной усидчивостью. Хотя план сдавал досрочно. Близилось Восьмое марта, и мы с частично освобожденным парторгом Кузнецовым тащили их магазина большое зеркало в подарок институтским дамам. Остановились передохнуть. Шедший мимо потертого вида мужик зацепился за меня взглядом и сбился с ритма. – Это не тебя вчера по телевизору показывали? – недоверчиво спросил он. Я сознался, что показывали меня. – Ты в ансамбле играл, да? – Нет, – сказал я, мучительно ощущая свою неполноценность. – Я один, с гитарой. Без ансамбля. – Верно! – вспомнил мужик и широко улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Парторг улыбался нам обоим. Разговор заглох. Я не знал, о чем беседуют в такой ситуации. Мужик явно не привык общаться с телезвездами. Но какие-то соображения у него имелись. – Слушай! – вдруг решился он. – Пойдем выпьем! Я глянул на заскучавшего Кузнецова и отказался. – Спасибо. Как-нибудь в другой раз. – А-а-а, – сообразил мужик. – Так ты на машине. Ну ладно, счастливо. И ушел, не попросив автографа. Так что опыт неожиданных встреч с незнакомыми поклонниками у меня минимальный. Гитара, конечно, здорово помогает любому роману. Особенно на стадии ухаживания. Но у меня всегда получалось так, что сначала я знакомился с девушками, в потом сам же приглашал их на концерт. То есть моя артистическая слава решающего значения не имела. Как в анекдоте про армянское радио: «Правда ли, что Петр Ильич Чайковский был педерастом?» – «Правда. Но мы его любим не за это». 11. В аэропорту Улан-Удэ Ельцина встретили приветственной бурятской песней. (…) Президент растрогался и оставался в этом состоянии до прилета в Москву. Газета «Коммерсантъ» № 11, 1992 г. Перед концертом я сообщил О.А., что сегодня у нас, возможно, будет ужин с дамами. Людой и Женей. Форма одежды повседневная, но в пределах разумного. Без выпендрежа. Вольности допускаются по обоюдному согласию. О.А. удовлетворенно забил копытом. Он успел соскучиться по женскому вниманию. Особенно за последние двадцать лет. Мы договорились не затягивать. У нас не мексиканский телефильм, нечего наращивать объем. Хочешь раскрыться – укладывайся во время. Как говорится, вот тебе три рубля и ни в чем себе не отказывай. Мне пришлось торчать около сцены, чтоб не прозевать свой выход. Томимый любовными предчувствиями, О.А. мог кончить в любую минуту. Сегодня он выбрал близкую строителям развитой демократии тему «Уездной барышни альбом» Зал деликатно покашливал. – Ну как, слушают? – спросил появившийся Саша. – Хорошо слушают, – отметил я. – Не мешают. О.А. изящно закруглился. – На этом позвольте завершить свое выступление и представить вам второго участника. Сам я люблю стихи, но, к сожалению, не поэт. А поэт, к сожалению, мой товарищ… Эту дурацкую оговорку О.А. делает намеренно, но как бы в шутку. Маленькая дружеская подлость. Народ затосковал. Все открыто сожалели, что я поэт. Им хотелось видеть акробата, укротителя и черта с рогами. Вынести амбиции сразу двух литераторов работники села пока не в состоянии. Я вышел и покорно склонил голову под вялые хлопки. О.А. бросился спасать положение. – Но Виталий не просто поэт. Он поэт с гитарой или, как сейчас говорят, бард. Он сам пишет музыку к своим стихам и сам их исполняет. О.А. неспешно прошел за кулисы и вынес гитару. Я так же неспешно перекинул ее на грудь. Обреченно глянул поверх голов на неровную облупленную стену. – Высоцкого давай! – выкрикнул кто-то. Зал оживился. Про поэта забыли. Начало обнадеживало. На эту фразу у меня есть противоядие. Кондовые остряки, не подозревая того, копируют друг друга. Тем самым давая возможность повторять удачный ответ. Я дождался тишины, поднял указательный палец и грозно прохрипел в сторону, откуда подали голос: – Зин, ты на грубость нарываисся… Слава богу, захохотали. Я горжусь своим жанром. Песня ничем не хуже собаки. Она тоже друг человека. Она нужна в любых условиях. С учетом всех жизненных изменений. Я своими глазами видел в нашей питерской газете обращение к творческой интеллигенции. Власти Удмуртии широкомасштабно проводили конкурс на создание гимна для их республики. У меня даже было тридцатисекундное желание поучаствовать. Из подсознания выплыла первая строчка: «Союз нерушимый свободных удмуртов…» На сцене я становлюсь абсолютно другим. Полностью меняется психология. Я даже мыслю по-иному. Они еще хохочут, а я, не давая им успокоиться, нагоняю на себя злость, потому что кураж нужен, хоть злой, а кураж, нужно завестись, иначе все полетит и слушать не будут, содержание песни волнует мало, главное, чтоб была эмоция, и чтобы ты эту эмоцию, эту радость или боль свою передал, выплеснул, зажег ею – только тогда ты до них достучишься. Взял аккорд, приглушил звук, лицо у меня такое, как будто мочой их поливаю, как будто именно они виноваты в моих жутких бедах и страданиях. – Песня называется «Друг человека». И – головой в омут. Редко удается взять зал с первой песни, а тут удалось. То ли девушка-незнакомка, Люда-Людонька, удачу приносит, то ли я сам в струю попал, но как-то сразу почувствовал: все, они мои, хоть полы теперь перед ними натирай – будут смотреть и переживать. Ради таких вот минут человек на сцену выходит, кормит клопов по гостиницам необъятной родины своей. Никогда я не поверю, что для актера деньги главное, или регалии. Это уже за кулисами, потому что хочется жить человеком, и колбасу вареную кошке скармливать (а она, сволочь, еще и не жрет!), и в трамваях не мяться, и в компании требовать к себе уважения. А главное – что зал на тебя смотрит, и ты с ним можешь делать все, что хочешь. Бывших наших полуживых вождей легко понять – по пять часов говорили, а попробуй остановись, когда в рот смотрят и каждое слово ловят, и ты для них сейчас царь и бог. Это наркотик почище выпивки. Минут сорок я пел, голос сорвал на фальцете – когда выдал «Дедушку Маркса». Слезы на глазах, руки дрожат от возбуждения. Поклонился, ушел откашляться. Зал кричит: «Еще! Давай! Давай! Бис!» Вышел и еще им врезал, чтобы помнили, чтобы каждому в душу запало. Правда, уже по нисходящей, уже гасил себя, потому что устал, по телу мурашками пошел нервный отходняк, и они устали, и надо скорее разойтись по-хорошему. Великая штука кураж! Я на всех концертах пою, с учетом замен, одни и те же двадцать пять – тридцать песен. И принимают, вроде, нормально. А такие взлеты бывают нечасто. Хотя и падения, к счастью, тоже. Коллеги по-своему оценили мой триумф. О.А. обидчиво поджал губы: я-таки перебрал регламент. Саша удивленно похвалил: – Молодец. Здорово пел. На высоком накале. Он не удержался и внятно разделил последнее слово. И я понял, что это от зависти. 12. После успехов в труде невольно ждешь большого счастья в личной жизни. Например, входишь в номер – и вдруг звонит телефон. Я даже обрадоваться толком не успел – Алло, это Виталий? – Да. Это Люда? Здравствуйте еще раз. Как ваши дела? – Все хорошо. Как ваше выступление? – Изумительно. Аншлаг, цветы, овации. Восхищенные зрители с энтузиазмом несли нас на руках до самого Братска. Вы придете на чай? – Ой, нет… Уже поздно. Я еле удержался, чтоб не спросить, зачем же она тогда звонит и морочит голову. Бросил взгляд на часы. – Двадцать три минуты первого. Вам что, завтра рано вставать? – Мы после обеда уезжаем. Хотели еще по магазинам походить. – Магазины все равно открываются в одиннадцать. Потом, в них ничего нет. Мы уже разведали. Одни семечки. Берите Женю и приходите. Я зову Кипренского и ставлю чай. – А Женя ушла… Вот тебе бабушка и юркнула в дверь! Расшатались моральные устои сибирской деревни. Не судьба О.А. этой ночью покорять хрупкое женское сердце избранными стихами классиков. Но за себя-то я еще могу побороться. – Тем более. Все равно вам не спать, ждать ее. Оставьте записку. Номер тот же, что и телефон. Восемьсот сорок восемь. А я иду к лифту встречать. Восьмой этаж. То ли убедил, то ли у нее просто кончилась заготовленная программа сопротивления коварным соблазнителям. Люда дрогнула. – Мне еще переодеться надо. – Хорошо. Встречаю через десять минут. – Лучше я сама приду. Я сильно сомневался, что так будет лучше, но, в конце концов, надо верить чужим обещаниям. Тем более, когда ничего другого не остается. – Вот и отлично, – сказал я. – Я вас очень жду. Ужинать не сажусь. Моя голодная смерть будет на вашей совести. – Я приду. Целую. И повесила трубку. Не дождалась ответного привета. Я быстро навел порядок, сдерживая радость, чтоб, в случае чего, не особенно расстраиваться. Переоделся, умылся, почистил зубы. Спрыснул себя одеколоном. Заодно распылил немного по комнате – для облагораживания воздуха. Вдруг она придает большое значение запахам? У нас была такая знакомая, Лариса. Довольно красивая женщина, директор ДК в Череповце. Ей вдруг понравился Илья. Она пригласила его в гости с намеком, что муж Толя работает в ночную смену. Илья человек деликатный, ему неудобно было идти одному. Он испросил разрешения захватить меня и нашего администратора Иру Козлову. Тем более, у нас с Ирой как раз начинался роман. То есть свидание предварялось дружескими посиделками. Хозяйка выкатила бутылку водки, еще одну мы принесли с собой. Расположились в красивой гостиной с шикарной мягкой мебелью. Мы с Ирой на диване, Илья и хозяйка в креслах напротив. – Понюхайте, – мечтательно сказала Лариса. – Чувствуете? Мы добросовестно зашмыгали носами. Особых чувств не было. – Это румынский гарнитур. Он набит морской травой. Чувствуете запах? Мы дружно согласились, что да, запах чудесный, а главное целебный. Закуска соответствовала моменту высокой духовности – хлеб, капуста и винегрет. Я, правда, мало что успел попробовать, почти все сразу истребила Ира Козлова. Она тогда не думала о диете и отличалась совершенно беспардонным аппетитом. Пить она не умела, но из упрямства старалась не отставать от группы лидеров. Мы чокались за гостеприимную хозяйку дома, за прекрасных дам, за всех нас, за что-то еще. Немного поговорили. Илья уже начал прихватывать Ларису на предмет неземной любви, когда Ира вдруг поплыла. Она, как потом объяснила, «почувствовала себя беременной». Ее неудержимо стало рвать. Первую струю принял на себя я, вторая досталась дивану. Дальше мы зажали Ире рот и довели ее до туалета. Таким образом, кое-что перепало и канализации. Вечер был слегка омрачен. Но у нас оставалась почти бутылка водки на поднятие тонуса. Мою одежду застирали и повесили сушиться над газом. От предложенного халата я гордо отказался, но на всякий случай обмотал вокруг бедер полотенце. Иру Козлову перенесли отмокать в ванну. Диван вытерли мокрой тряпкой, хозяйку уверили, что запах морской травы не пострадал. Короче, приступили к продолжению. К середине бутылки Илья закончил вялые объяснения в любви и повел Ларису в соседнюю комнату. Я включил музыку. И тут, как и следовало ожидать, щелкнул дверной замок и вошел муж Толя. Не дождался конца смены, сердце-вещун позвало в дорогу. Это был не самый приятный момент в Толиной жизни. На его месте я бы тоже удивился, застав на собственном диване незнакомого голого мужика. Тем более, из другой комнаты поспешили выйти еще один мужик и раскрасневшаяся Лариса. Толя оказался на высоте. Он не стал прилюдно выяснять отношения. Вежливо прослушал наши сбивчивые объяснения, сказал: «Я сейчас» и ушел. Вернулся через десять минут с еще одной бутылкой водки – купил у таксистов. Лариса подала новую порцию винегрета. И мы продолжили пиршество, только Илья, на всякий случай, пересел ближе ко мне, Разошлись на рассвете. К этому времени Ира частично справилась с недугом и даже могла самостоятельно попрощаться. Мне и сейчас интересно – сохранил ли хозяйский диван запах морской травы? Я позвонил старине Кипренскому дать отбой воздушной тревоги. – Олег Анисимович? Это Виталий. К сожалению, Женя ушла куда-то в ночь. Так что все отменяется. – А может быть, пригласим эту Людмилу? Посидим, чаю попьем, поболтаем. Я уже как-то настроился. Самое интересное – он говорил мне почти то же, что и я Люде. Только на полном серьезе, без подтекста. Парню скучно, если другим весело. – Да нет, – отказался я. – Я уже спать ложусь. Устал. Надо восстанавливать творческую энергию. – А-а-а, – протянул он. И сухо пожелал покойной ночи. Теперь будет дутся. А что я должен делать? Ему перед сном поболтать не с кем, а у меня, может, судьба решается. Я еще раз осмотрел комнату. Вроде, все в норме. Что на виду – аккуратно сложено, что не терпит взора – убрано подальше. Погасил верхний свет. Подумал немного и поставил настольную лампу на пол – необычно и грязи не видно. Включил телевизор на полную тишину, если придет – сразу выключу, чтобы не отвлекалась. Открыл консервы, опустил кипятильник в банку с водой. Вытянулся на кровати, расслабился. Лев готовится к прыжку. Жду в полной боевой готовности. 13. Видно сокола по помету. Пословица (искаж.) Людмила постучала громко и уверенно. В фильмах так стучат перед выкриком «Откройте, полиция!» Я вскочил, молниеносно поправил кровать. По пути выдернул из розетки шнур телевизора. Распахнул дверь и галантно повел рукой: – Прошу, пожалуйста! – Добрый вечер. Это я. – Добрый вечер. Очень рад. Проходите, садитесь. Сейчас будет чай. Вы замечательно выглядите. Я сказал это автоматически, хотя выглядела она и в самом деле неплохо – подкрашенная, в нарядном платье. Днем я ее толком и не разглядел, а сейчас она мне просто понравилась. Лет двадцать пять. Милое хорошее лицо. Приятная для глаз фигурка. Поблагодарила за комплимент, улыбнулась, зубы, слава богу, на месте. Прошла, аккуратно села за стол, положила рядом массивную пластмассовую грушу с ключом от своего номера. Я включил кипятильник. Чтобы приглянуться малознакомому собеседнику, надо стать для него интересным. И не хватать его руками хотя бы в течение первых сорока секунд. – Чай будем пить быстро, – сказал я, – потому что впереди у нас большая культурная программа. Мы должны перепеть все ваши любимые песни. У вас, наверное, много любимых песен? – Я хотела бы ваши послушать. – Ну, и до моих дойдем. Они будут самые любимые. Да, выпить у меня, к сожалению, ничего нет. Придется пьянеть от возвышенных чувств. Зато к чаю есть рыбные консервы с прекрасным названием «Скумбрия в масле». Я помню, на Дальнем Востоке слышал интервью с капитан-директором китобойной флотилии «Советская Россия». Китов теперь бить нельзя, флотилию перепрофилировали. Капитан говорил: «В прошлом месяце мы ходили на лов минтаЯ, а теперь пойдем ловить скумбриЮ». Я много говорю, ничего? Это чтобы снять напряжение после концерта. И, кстати, чтобы вам понравиться. – А вы уже понравились. Мы пили чай, говорили какие-то слова и смотрели друг на друга большими зовущими глазами. С ней было удивительно легко общаться. Накатила теплая волна духовной близости. Сердце жаждало ласковой песни и хорошей большой любви. Проснулось забытое волнение. Я достал гитару. – Что мы будем петь? – Спойте то, что вы последнее написали. Последнее я написал месяц назад. Четыре строчки, обработка русской частушки: «Я свою Наталию узнаю по генеталии…» Плюс несколько удачных мыслей, заготовок впрок. Для сегодняшнего вечера все это явно не годилось. – Я начну пока не со своей. Это песня Анатолия Милославского на стихи Ярослава Смелякова, называется «Люба Фейгельман». Была такая очень красивая женщина, ее у Смелякова перед самой войной отбил молодой студент Павел Коган. Который написал «Бригантину». Ему надоело говорить и спорить. Причем, ей тогда было лет сорок, Смелякову около тридцати, а Когану двадцать три. По крайней мере, так мне говорил Толя Милославсикй. Коган погиб на фронте, Смелякова репрессировали, а Люба вышла замуж за кого-то третьего. Смеляков посвятил ей стихотворение. Толя его где-то разыскал и положил на музыку. Песня была в свое время популярной, особенно в кабаках. А Люба Фейгельман прожила долгую жизнь. В семидесятых годах ее познакомили с Толей. Он записал ей песню на кассету, она слушала и плакала. Вот такая история. Итак, «Люба Фейгельман». Я лихо, по-кабацки, ударил по струнам и начал: – В середине лета высыхают губы, Отойдем в сторонку, сядем на диван, Сядем-погорюем, вспомним, моя Люба, Вспомним-посмеемся, Люба Фейгельман. Мне самому эта песня страшно нравится. Да еще вспомнил, как здорово ее исполнял Толя… В общем, я сразу вошел в кураж. Людмила слушала, затаив дыхание. Мы вместе прожили сентиментальную историю чужой порушенной любви. Потом я спел «Машеньку», еще одну Толину песню, и рассказал о нем – очень талантливом, не слишком известном и рано умершем композиторе. Он давал мне для подтекстовки несколько мелодий, но ничего выдающегося у нас так и не получилось. В качестве младшего друга и соавтора я часто бывал у него дома. В комнате на почетном месте висела афиша: «Поет Майя Кристалинская. В концерте принимают участие композиторы Аркадий Островский (30 мая), Эдуард Колмановский (31 мая), Анатолий Милославский (Ленинград)». Я допел и посмотрел на часы. – Час сорок пять. Самое время перейти на «ты». Давай? – Давай. – Хочется тебя поцеловать. – Это обязательно? – Конечно. Ты же хочешь этого, правда? – Да. Я сделал вид, что не заметил подставленной щеки. Поцелуй вышел многообещающим. От него хотелось стать чище и добрее. Кураж рос, как на дрожжах. – Ты хорошо целуешься. Это большой плюс. Я в тебя уже почти влюбился. Надо срочно спеть что-нибудь разгульное, чтоб совсем потерять голову. У нас получился неплохой концерт для души и гитары. Театр одного актера и одного зрителя. Добрались и до моего творчества. Людмила очарованно внимала. Вообще, уметь слушать – великое искусство, которому трудно обучить. Как любой талант, оно дается свыше. Я смотрел на Люду и видел себя ее глазами. Мне нравилось то, что я сделал. Мне нравились слова, которые я отыскал. В таком состоянии Пушкин бегал вокруг стола и кричал: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Время от времени мы целовались. Это была эмоциональная разрядка. Прыжок в бездну перед вздетом в поднебесье. Мы уже знали, что будет дальше. И через какое-то время я легко сказал: – Слушай, давай-ка ляжем! И она легко согласилась: – Давай. – Может, выключить свет? – Не надо. Вдруг я в темноте не то сниму? – Людмила улыбнулась. – Хочу, чтоб ты меня видел. Она сбросила туфли и выскользнула из платья. Покрасовалась в чудесном белье – черная прозрачная рубашечка и черные колготки. Потом медленно сняла и это. Грациозно оттянула резинку микроскопических, ничего не скрывающих трусиков. Застыла и кокетливо посмотрела на меня. Я даже забыл, что пора и самому ронять одежды. – Нравится? – Очень. Ты прекрасно и с большим вкусом раздета. – Теперь можешь выключить свет. Ей хотелось показаться во всей красе. Белье для женщины – предмет особой гордости. У мужчин с ним чаще связаны неприятные воспоминания. Игорь Зайц, с которым мы вместе работали в театре «Эксперимент», рассказывал эпизод из своей юности. Он был беден и в холода носил под брюками до неприличия залатанные кальсоны. Однажды он познакомился с девушкой. Проводил ее и опрометчиво зашел на чашку чая. После недолгих разговоров девушка намекнула, что не худо бы перейти к главному. Действия Зайца были теоретически правильными, но раздеваться он не спешил. Девушка по-своему истолковала его поведение. Она подумала, что он стесняется от излишней молодости и недостатка опыта. Она сказала, что на несколько минут выйдет в ванную. Ей казалось, что в ее отсутствие он быстрей справится с волнением. Оставшись один, Игорь быстро разоблачился, содрал ненавистные кальсоны, свернул в комок и выбросил в форточку. С пятого этажа. Потом юркнул в постель. Ночь прошла в нормальном рабочем режиме. Утром, когда Игорь одевался, он обнаружил пропажу одного носка. Добросовестно, но безрезультатно перерыл всю комнату. Девушка индифферентно курила у окна. Для нее Зайц уже был частицей прошлого. Вдруг она засмеялась и спросила: – Это не твое ли? Игорь с замирающим сердцем глянул вниз. На дереве под окном висели его кальсоны. Злополучный носок предательски остался на одной из штанин. После такого конфуза Зайц долгое время негативно относился к любому мужскому белью, кроме трусов. Уже раздеваясь, я подумал, что хорошо бы рассказать Людмиле эту историю. Пусть она беззлобно посмеется. 14. В некоторых странах импотенция приравнивается к инвалидности. Газета «Двое», № 27, 1992 г. – Ты замечательная женщина. – Мой муж говорил, что я фригидная. – Он ничего не понимает. Ты очень хорошая женщина. – А это ничего, что я себя так веду? Сразу отдалась… И целовала тебя там… Ты не подумаешь, что я развратная? Я хотела сделать тебе хорошо. – Мне было очень хорошо. Ты замечательная. Ты делаешь все, что нужно. – Я тебя люблю. Я тебя совсем не знаю и люблю. Так бывает? – Бывает. – Ведь чтобы любить, надо знать, за что любишь. – Моя первая жена говорила: «Любят не за что-то, а вопреки». – А сколько у тебя было жен? – Три. Первая умная, вторая добрая, а третья красивая. – А почему ты их менял? – Долго рассказывать. Наверное, это они меня меняли. – Ты гулящий? – Как все. Я, правда, ужасно влюбчивый. – Если бы я была твоей женой, я бы тебя так любила! И никому б не отдала. – Я верю. Только я для тебя уже старый. – Не говори так. Сколько тебе лет? – Сорок. – Сорок? Не шутишь? На вид тебе не дашь – Я просто в форме. И ты мне очень нравишься. Вот я и расцвел. – А дети у тебя есть? – Двое. Сын от первой жены и дочка от третьей. – Большие? – Сыну девятнадцать. Дочке шесть. – У меня тоже двое. Мальчики, Рома и Витя. – И у меня сын Витя. – Он похож на тебя? – Не знаю, я его слишком давно не видел. Тогда не был похож, может, сейчас изменился. Характер-то точно не мой. Слишком спокойный. – А дочка? – Совсем маленькая была прямо копией меня. Сейчас больше похожа на маму. А характер ближе к моему. Она очень нравная. Любит командовать и не любит слушаться. Я малоежка, а она совсем ничего не ест. Все время приходится уговаривать: «Даша, Даша, ты поешь колбасу, а то папа тебе даст по носУ». – Она тебя любит? – Трудно сказать. Она не думает об этом. Я для нее необходимая данность. Как телевизор или холодильник. Нужная вещь в доме. – А жена тебя любит? – Наверное, любит. Такого, как я, трудно долго терпеть без любви. – У меня дети помладше – пять лет и три года. Тоже плохо едят. – Дети чувствуют, какая сейчас еда, вот и не хотят. – Нет, у нас же почти все свое. Картошка, овощи, молоко. – У тебя хозяйство? – И свое хозяйство, и при леспромхозе хозяйство, можно что-то купить. Нам зарплату сейчас подняли. – Я, честно говоря, не смог бы жить в деревне. Я бы умер от скуки. – С детьми разве соскучишься? Я не хочу в город. Меня там никто не заметит, а в деревне я самая красивая, самая культурная. У нас воздух, природа. Я в город приезжаю, в театр хожу. Или на концерт. Ты когда был в театре? – Давно уже. – Ну вот. А телевизор что в городе, что у нас. – Да я ж не спорю. Хорошо, что ты живешь там, где нравится. А я просто отравлен своим городом. Приехал в него и влюбился. Он слишком красивый. Сейчас, правда, поплохел. Но я все равно наслаждаюсь, когда по нему хожу. – Я в нем никогда не была. – Теперь тебе есть к кому приехать. – Думаешь, твоя жена обрадуется? – Мы что-нибудь придумаем. Поселимся у моих друзей. А жене я скажу, что уехал на гастроли. – Ты уже так делал? – Пока нет. Вдруг пришло в голову. – Ехать – а детей куда? – Ну, пристрой их на время. Отправь к бабке. Есть у них бабка? – Есть. Рядом двор. Мать мужа. – Твой муж живет с вами? – Почему ты спросил? – Не знаю. Как-то не представляю, что у тебя есть муж. – Он с нами не живет. Ушел к матери. Иногда приходит пьяный, скандалит. – Вы развелись? – Нет, но у него другая женщина. – А у тебя есть кто-нибудь? – Кто у меня может быть? У нас же деревня, все про всех знают. Меня свекровь стережет. Она еще надеется нас помирить. – И ты с мужем совсем не спишь? – Иногда. Два или три раза. Мне потом очень плохо. Ругаю себя. – Ты не хочешь, чтоб вы помирились? – Когда-то хотела. Сейчас нет. Отболело. Давай я тебе массаж сделаю. Я умею, честное слово. Я все девчонкам делаю. Знаешь, как здорово после бани! У тебя кожа хорошая. И тело красивое. – У тебя очень ласковые руки. – И у тебя руки ласковые. – Есть такой пионерский анекдот. Вожатая перед обедом строго говорит мальчику: «Ой, какие у тебя руки!» А он отвечает: «Вы бы посмотрели, какие у меня ноги!» Тебе не смешно? – Нет. Я подумала: а как же мы завтра будем? Распрощаемся, и я тебя больше никогда не увижу. – Я серьезно насчет приезда. – Я боюсь – Чего боишься? – Зачем я тебе там нужна? – Не говори глупостей. Ты мне очень нравишься. Мне хорошо с тобой. – И мне с тобой хорошо. Мне нравится, что я тебе нравлюсь. – Я буду писать тебе длинные и нежные письма. А ты будешь их читать и думать обо мне. – Правда? Только пиши на адрес школы. Я тебе утром продиктую. Не хочу, чтоб до свекрови дошло. А я буду отвечать на кого-нибудь из твоих друзей. Или куда-нибудь до востребования. Мы будем беречь твою жену. – И твою свекровь. Слушай, у тебя же ключ от номера. Бедная Женя, что она будет делать? – Я в двери записку оставила. Она сюда зайдет. – Ты не боишься, что она тебя осудит? – Она все понимает. Никому ничего не скажет. У нее здесь кавалер, в городе, она все равно рано не придет. – А ты с самого начала знала, что останешься у меня? – Чувствовала. Я в тебя сразу влюбилась. Ты магнитный. Ты меня притягиваешь – Прижмись ко мне. Я хочу тебя всю-всю ощутить. – Скажи мне что-нибудь ласковое. – Ты красивая маленькая девочка. – Еще! – У тебя прекрасные глаза. Как у мадонны. – Это потому что я близорукая. – Это потому что ты красивая. А сейчас ты похожа на свернувшегося котенка. Я тебя глажу, и ты тихонько отзываешься. – Мур-мур-мур… 15. Женя пришла с рассветом. Тихонько поскреблась у двери. Людмила набросила платье и выскочила пошептаться. Судя по хихиканью, Женя была усталая, но довольная. Потом мы коротко и невнятно расставались. Люда все-таки решила с утра идти по магазинам. Проводить Женю, собрать вещи и ехать вместе с нами, а дальше – на попутке. То есть основное прощание отодвигалось. Но ненадолго. После ее ухода я лежал, курил и ругал себя. Нескладно как-то все выходило. Встретил замечательную девушку, влюбил в себя, наговорил ей с три короба. Приобщился к чужой наивности. Что теперь будет, черт его знает. Вернее, что будет, ясно. Будут ее и мои страдания. Потому что и я, похоже, опять влюбился. И снова без малейших перспектив. Я принципиально разделяю понятия «любимая» и «любовница». С любовницей масса проблем. Ее надо вкусно кормить, ублажать и тащить в койку. Сами по себе действия не так уж противны, но их отравляет сознание необходимости. Вот почему лучше сразу влюбляться. У влюбленного здесь большое преимущество: он все это делает с радостью. Пьянея от запаха волос. С другой стороны, влюбленный тяжелее переживает ссоры. Тем более разлуку. Он не защищен броней здорового цинизма. Я лежал и думал о том, что я, между прочим, женат. Причем общий семейный стаж уже кажется вечным. Моя нынешняя жена нравится всем друзьям. Она обладает ярко выраженными хозяйственными наклонностями. Постоянно что-то шьет, вяжет и стряпает. Ей это необходимо. Это ее мир – мир, где все подруги тоже вяжут, стряпают и шьют. Они обмениваются выкройками, рецептами, журналами мод. У них своя шкала ценностей. Помню, я провожал жену с дочкой в деревню в бабушке. Усадил их в вагон. Поезд вот-вот должен был тронуться. Я стоял на перроне, отделенный глухим стеклом. Мы переговаривались взглядами и мимикой. Я изображал подходящую для такого момента грусть. Внезапно жену осенило. Она вспомнила про самое главное. Попыталась что-то объяснить. Я показал на ухо – ничего не слышу. Она махнула рукой и бросилась к выходу. Дочка испуганно побежала следом. Я тоже поспешил к дверям вагона. Поезд уже дал первый толчок. Выглядывая из-за мощного плеча проводницы, жена крикнула: – Если Лариска будет просить электровафельницу – не давай! Скажи, что сломалась… Я лежал и бичевал себя, пока не уснул. А когда проснулся, думать о чем-либо было уже некогда. Началась предотъездная суета, осложненная заботой о любимой. Появление Людмилы в автобусе мобилизовало коллектив на проблески рыцарства. О.А. встал и церемонно поклонился. Саша разродился искрометным поэтическим экспромтом: – Эй, не стойте слишком близко – Этот парень в группе риска! Я представил потупившую взор девушку и объяснил, что человеку надо доехать до Харанжино. Нам почти по пути, мы ее добросим до паромной переправы. Шоферу было все равно. Одним пассажиром больше или меньше – какая разница? Он не удивился бы, даже если в «ПАЗик» загрузили слона. Только спросил бы, куда ехать. Саша слегка ошалел от близости чужого интима. Он вдруг почувствовал себя пленительным и остроумным. С натугой изобразил кондуктора. – Пассажиры, у который имеются месячные, – Саша сделал паузу, – и единые проездные билеты, обязаны предъявлять их в развернутом виде… – Пошловато, – сказал я. – Старшина бы не одобрил. – Почему старшина? – удивилась Людмила. Я объяснил, что это выражение из узкорегионального фольклора моего питерского окружения. Его ввели в обиход Андрей Мурай и Эдик Лопата. Они часто работают в соавторстве. Делают окололитературные пародии. Причем по раздельности они еще могут написать что-то пристойное. Что, впрочем, под вопросом. Поскольку пристойность в литературе – вещь довольно зыбкая. Но вместе Андрей и Эдик пишут только о том, что ниже пояса. Они не насилуют себя. Просто это их стихия. Милая сердцу тематика. Получается, надо сказать, остроумно. Лично мне нравится. Однажды ребят пригласили с концертом в войсковую часть. Выступление проходило прямо в казарме. То есть ребята наконец-то дорвались до своего слушателя. Они выдали все, что могли. Даже то, что и в этих тепличных условиях выглядело рискованным. Казарма дрожала от хохота. Солдаты на несколько дней потеряли боеготовность. Они познакомились с выдающимися образцами плотного гусарского юмора. Андрею и Эдику устроили овацию. Их долго не отпускали и умоляли приезжать еще. После концерта к ребятам застенчиво подошел простодушный старшина. Его одолевали сомнения. – Прекрасно! Здорово! Молодцы! – шумно восхищался он. И, понизив голос, доверительно спросил: – А все-таки, если честно, немножко пошловато, да? Теперь при случае мы ссылаемся на мнение старшины. Оно помогает верно оценить чужое творчество. В том числе и устное. О.А. поначалу смущал Люду своей чопорностью. Он был слишком похож на критического реалиста. К тому же обиженного на невнимание к своей персоне. Подозревавшего, что вчера его надули при дележке сладкого пирога. Я хотел перед ним извиниться, только не знал, как это сделать. Я вообще готов был извиняться за грехи всего мира. Потому что рядом сидела Люда. Маленькая девочка. Зайчик и солнышко. О.А., правда, быстро вышел из образа. В конце концов, на него смотрела красивая женщина. Он встрепенулся и распушил перья. Стал перебивать Сашу, чего раньше не наблюдалось. Разговор шел исключительно о любви. На всех вдруг напало какое-то сумасшедше разгульное настроение. Шофер замурлыкал лирическую песню «И выдали Ванечке клифт полосатый». Саша без усилий перешел на более-менее приличный язык. Он в тему поведал историю про разбитную администраторшу, которая в короткий срок гастрольной поездки сумела наградить не лучшим заболеванием почти весь состав залетной рок-группы. Включая звукооператора и рабочего сцены. Всех, кроме солистки. Они потом бросали жребий, кому идти к врачу, чтобы точно удостовериться. Выпало стеснительному ударнику. Еще потом они нанимали медсестру и платили за уколы. Саша живописно изображал потерпевших. Кроме физических неудобств, они страдали от взаимной ревности. Мы хохотали и подначивали друг друга. Я украдкой целовал Люду, и мысль о скорой разлуке тонула где-то в глубине суматошной памяти. Казалось, что так будет всегда: вечер, сумерки, дорога и веселая компания. – Не надо сворачивать! – крикнула вдруг Людмила шоферу. – Я с вами поеду. Шофер лихо крутанул руль обратно. Люда прижалась ко мне и отчаянно зашептала: – Я передумала. Я завтра домой вернусь, ладно? Свекрови что-нибудь совру. Не могу я так сразу тебя терять. Пусть у нас будет еще хотя бы одна ночь. Мне тебя мало. Меня захлестнуло приступом щемящей нежности. Я тоже понизил голос. – Это здорово, малыш. Девочка моя, хорошая моя. Я так хотел, чтоб ты осталась. Только боялся просить. И не надо меня терять. Ни сейчас, ни потом. – Ты не сердишься? – Что ты! Я страшно рад. – Я тебе не буду в тягость. У меня деньги есть на гостиницу. – Не надо никаких денег. Ты будешь жить у меня в номере. Пройдем мимо швейцара, да и все. У меня вообще идея, чтобы ты осталась до послезавтра. Послезавтра мы уезжаем. Еще два дня и две ночи. Самое прекрасное на свете – когда ты рядом с любимым. А мы рядом. Я раньше не знал тебя и был безлюдный. То есть без Люды. А если б мы сегодня расстались, я был бы обезлюдевший. Лишенный Люды. – А сейчас ты какой? – Сейчас я прилюдный. Сейчас мне хорошо. Мы целовались уже без всякого стеснения. – Можно поздравить молодых с первым выяснением отношений? – спросил Саша. – Поздравляй, – ответил я. – Мы наконец-то нашли каждый свою половинку. Назло всем проискам судьбы. Так что если у тебя есть совесть и немного денег, ты можешь отменить концерт и выставить шампанское. За нас. Он сделал вид, что не понял тонкого намека. А концерт, между прочим, не получился. Похоже, мы с О.А. перегорели по дороге. Каждый с отвращением отбывал номер. Аплодисментов почти не было. Мы, как говорят в актерской среде, «прошли под шорох собственных ресниц». О.А. простительно, у него, в общем-то, запланированный провал, а я не спас. Эмоционально выдохся. Стоял, как утюг. И настроение у всех испортилось. Мы рано привыкли к трудовым победам. 16. С милым рай и в Шалаше. (Приписывают Г.Е. Зиновьеву, скрывавшемуся с В.И. Лениным на ст. Разлив) А потом снова была ночь, волшебная и прекрасная… 17. – Ты не хочешь, чтобы я сегодня ехала с вами? – спросила Людмила. Я замялся. Было неловко, что она так сразу угадала мое настроение. – Видишь ли, – осторожно сказал я, – у меня такая работа. Хорошая она, плохая или никакая – другой вопрос. Я хочу ее делать так, чтобы было не стыдно. Иногда у меня получается. Иногда нет. Вчера не получилось. Во многом из-за того, что ты сидела в зале. Я думал только о тебе и ни о чем другом. Мне очень сложно так выступать. И потом сегодня последний концерт. Самый ответственный. Тут я, конечно, лукавил. Последний концерт редко проходит удачно. И отношение к нему, обычно, легкомысленное. Чаще всего он бывает «зеленым». То есть как бог на душу положит. Со всеми возможными накладками и посильной лептой каждого в общее игривое настроение. Сказывается близость отъезда. Спихнуть – и с плеч долой. В Кишиневе Илья сорвал голос и последний концерт вел Мурай. Мы выходили прямо из зала. Андрей старался, чтобы нам тоже было весело. Сережу, например, он объявил так: – Выступает такой-то… Вон он, кстати, сидит. Уже к кому-то клеится. Я думаю, он что-нибудь нам почитает. Ну что, Сережа, будем выступать или глазки строить? Мы почему-то смеялись громче остальных… А вот то, что я себя хуже чувствую, когда в зале сидят знакомые, – это точно. Многие выступающие, наоборот, стараются приглашать как можно больше «своих». Поддержать, помочь раскачать зрителей. Меня такая поддержка не вдохновляет. В глубине души я всегда жутко боюсь возможного провала. При ненужных свидетелях боязнь обостряется. Мне неловко идти по накатанной колее. Предлагать вчерашнее блюдо. Говорить то, что они уже слышали. При этом играть в естественность и полет фантазии. Я начинаю лихорадочно что-то менять. Комкаю свое выступление. Говорю каким-то суконным языком и пропускаю ударные репризы. А новые изобрести не так-то просто. У меня был устный рассказ, который складывался в течение нескольких месяцев. Про кафе. Оно якобы стоит напротив гостиницы «Советская» и потому в народе зовется «антисоветским». Обычное кафе с обычным репертуаром: кофе, булочки, пирожки с летальным исходом (выражение Аркадия Спички). Высокие круглые столики, за которыми едят стоя. И вот я там пью кофе и наблюдаю следующую картину. Открывается дверь, входит похмельного вида мужчина, и в руках у него «маленькая». Для тех, кто не знает – бутылка водки в четверть литра. Чекушка. Чувствуется, что он интеллигентный человек. Ему хочется поправить здоровье в нормальных стационарных условиях. Он решительно подходит к одному из столиков. Столик, как обычно, завален грязной посудой. Мужчина осматривает посуду, ищет стакан. Стакана нет. А на столике стоит вазочка. Пластмассовая вазочка желтого цвета – для салфеток. Мужчина берет салфетки, выбрасывает их. Открывает «маленькую», быстро переливает ее содержимое в желтую емкость, прячет пустую бутылку в карман. Делает короткий выдох и хватается за вазочку. А она привинчена к столику. Кафе, конечно, превращается в комнату смеха. Все смотрят и ждут, что он будет делать. Он берется за столик и пытается его наклонить. А столик привинчен к полу. Народ уже просто катается со смеху. Но мужчина оказывается достаточно сообразительным. Он бежит к стойке. Берет ложку, сгибает ее. И начинает свой драгоценный продукт блаженно вычерпывать. Года три эта история служила мне палочкой-выручалочкой. Тем более, что страна в это время из последних сил боролась с пьянством. Теперь мы, похоже, переключились на борьбу с едой. Позволить себе взять булочку в кафе могут только отчаянные кутилы. Рассказ потерял актуальность и перешел в разряд старинных легенд и преданий. Кое-как я уговорил Людмилу остаться. Ей безумно хотелось поехать со мной и разочароваться еще раз. Чтоб уж совсем вдребезги. Меня такая перспектива не слишком радовала. Да и Саша с О.А. после вчерашнего концерта заметно охладели к нашей любви. Они рассматривали ее как отвлекающий от работы фактор. «Сегодня на выступлении ты был пустой», – сказал Саша, прощаясь. То есть они бы предпочли, чтоб я влюблялся в какое-то другое время. – Подожди меня здесь, – говорил я. – Отдохни, посмотри телевизор. Поспи немного. – Мне без тебя будет грустно одной. – Что значит без меня? Ты же чувствуешь, что я с тобой. И я чувствую, что ты рядом. Мы вместе. – Я тебе еще не надоела? – Ну что ты. Ты прелесть. Я люблю тебя. Сам себе завидую, что ты моя. – И я люблю тебя. – Ты моя милая девочка. Как тебя мама звала в детстве? – Люся. – Я тебя тоже буду звать Люся. Люсенька. Малыш. Не сердись на меня. Я не хочу тебя обижать. Мы успеем чуть-чуть соскучиться, и нам будет так хорошо после этой недолгой разлуки. Мы с наслаждением набросимся друг на друга. – У нас есть возможность наброситься прямо сейчас… До твоего отъезда. – Тогда я пошел. – Куда? – Запирать дверь. В автобусе народ из деликатности не поинтересовался, где Люда. Само собой выходило, что я поступил по-мужски и поставил общественные интересы выше личных. Хотя я не считаю, что это был мужской поступок. Я ведь поддался обстоятельствам. А настоящий мужчина должен их преодолевать. Действовать нестандартно. Сережа как-то рассказывал случай из жизни литинститута. Там получают знания дети разных народов. Одним из важнейших предметов считалась марксистско-ленинская философия. Экзамен принимала язвительная женщина средних лет. Сережа сдавал вместе с приятелем, уроженцем маленькой горной республики. Тот плохо говорил по-русски и еще хуже учился. Сережин приятель пошел к экзаменаторше первым. Сел напротив и погрузился в длительное молчание. – Ну что? – женщина назвала труднопроизносимую кавказскую фамилию. – Готов ответ? Горец уверенно молчал. Пауза затянулась. – Ладно, – сдалась преподавательница. – Поставлю вам «удовлетворительно». Давайте зачетку. Горец победно встал. Протянул зачетку и вдруг сказал со страшным акцентом: – Матэрия пэрвична… Женщина с интересом вскинула брови: – Вы что, четверку хотите? Самое замечательное в нашем последнем концерте было то, что он прошел. Мы облегченно вздохнули и сдержанно поздравили себя с прибытием к финишу вовремя и без потерь. Для бурной радости сил уже не оставалось. Мы все-таки здорово вымотались на этих гастролях. Так что удовлетворились тем, что коротко потрясли друг другу руки. И слава богу. Потому что радоваться было пока рано. На обратном пути мы на всю ночь застряли посреди дороги. Я не ожидал от судьбы такой подлости и мирно почивал на своем насесте. Устроился поудобнее и закрыл глаза. Под мысли о любимой удивительно хорошо дремлется. Когда проснулся, автобус стоял. В открытые двери, клубясь, заползал воздух. Я вышел размяться. Родные просторы освещались мягким серебряным светом. В воздухе огромными неправдоподобными хлопьями кружились снежинки. Шофер сосредоточенно мочился на дорогу. – Потеплело, – нехотя сказал он. – Не замерзает. Саша пояснил. Рыхлый тающий снег покрыл слежавшийся, укатанный машинами наст. Теперь колеса скользят и проворачиваются вхолостую. Двигаться, особенно в гору, нет никакой возможности. Надо куковать до утра. К утру мокрая каша должна подмерзнуть. Может быть, нам повезет. Мимо пройдет мощный лесовоз, тогда мы попросимся на буксир. А пока – ждать, ждать и ждать. Я погрузился в тоску и отчаяние. Я еще никогда не застревал в пути таким дурацким образом. Было обидно за себя и еще ничего не подозревающую Люсю, которая скоро начнет волноваться и переживать. Наша последняя ночь горела синим пламенем. «Чертова работа, – думал я. – Проклятая чертова работа!» Вероятно, О.А. думал о том же. Хотя и с меньшим трагизмом. Во всяком случае, он решил морально поддержать наше ремесло. Отважился рассказать утешительную байку про знакомого ему поэта. Фамилию оно этично скрыл. Поэт был алкоголиком. Что, естественно, не удивляет. Он усугублял спиртное таблетками и напивался до провалов в памяти. Не задерживался ни на одной работе и испытывал хронический недостаток в деньгах. Типичная, в общем, для литератора судьба. Друзья с трудом подыскивали ему халтуры. Написать что-нибудь для «Ленфильма» или телевидения. Руководить каким-нибудь дохлым ЛИТО. Хорошо, если аванс выплачивали не сразу. Тогда он успевал что-то сделать. Второй раз на том же месте ему уже ничего не поручали. Не хотели связываться. Однажды, по большой протекции, его пристроили в тихую гавань заводской многотиражки. Как талантливую знаменитость его там взяли сверх положенного штата. Подснежником. Оформили слесарем по металлу. Работа не требовала особых усилий. Он публиковал свои старые стихи под рубрикой «Творчество наших читателей». Честно продержался до первой зарплаты. После чего традиционно ушел в загул. Что с ним случилось – не помнил. Очнулся в каком-то казенном, по виду медицинском учреждении. То ли вытрезвитель, то ли, еще хуже, психушка. Он полулежал на жесткой кушетке. Сидевший за столом мужик начальственно задавал вопросы: фамилия? имя? место жительства? профессия? Поэт оробел. В вытрезвителе он был уже своим человеком, а здесь все выглядело незнакомым. Вдруг его упрячут в камеру с пенопластовыми стенами? Или с парочкой садиствующих кретинов? А как же стихи, читатели, творческая карьера? Он понял, что надо создавать о себе хорошее впечатление. Стал объяснять: я поэт. Пишу для эстрады, цирка, больших и малых газет. Райкин, вот, звал написать для него номер. Где-то в Тьмутаракани скоро выйдет книга. То есть он как бы выше их привычного контингента. Он сбивчиво все это рассказывал и вдруг заметил, что мужик вертит в руках его документы. Поэт смутился и замолчал. А мужик посмотрел на фотографию в заводском пропуске и привычно-бодрым голосом сказал: – Да вы не волнуйтесь. Слесарь – тоже хорошая профессия… Мы грустно посмеялись. Ничто так не скрашивает настроение, как совместный оптимизм по поводу чужого несчастья. А что еще оставалось делать? 18. Уважаемые пассажиры! Наш самолет произвел посадку в аэропорту Пулково города-героя Санкт-Петербурга. (Объявление по трансляции) Все хорошее имеет конец. Эту фразу любил говорить один мой приятель. На слове «хорошее» он со значением хлопал себя в грудь. Самолет равнодушно уносил пассажиров в другую жизнь. Из Братска к Петербургу он добирается методом кузнечика. Прыжками. Взлет-посадка, взлет-посадка. Через цепочку городов. В каждом надо вылезать и торчать в аэропорту. Причем везде свое время. Своя планировка объектов сервиса. И везде все закрыто. Мы уже находились в стадии последнего прыжка. Я был зажат между О.А. и женщиной с ребенком. О.А. невнимательно смотрел в окно. Ребенок через каждые две минуты просил пить. Остальное время он хотел писать. Я, закрыв глаза, опять предавался любимому самолетному занятию. Итожил то, что прожил. Рылся в днях. В целом, итоги радовали. Я все-таки славно потрудился. Я вообще люблю работать. Меня увлекает процесс, когда из ничего получается нечто. Хотя, когда я говорю об этом, все страшно удивляются. Меня почему-то считают неисправимым лентяем. Особенно, жена. Ей кажется, что чиркать карандашом по бумаге или стоять на сцене к работе отношения не имеет. Работа – это ходить в магазин, крутиться по хозяйству и ездить в деревню помогать теще. Что я тоже делаю, но со скрипом. Я получил какие-то деньги. А их, между прочим, всегда не хватает. Это отличительная черта всей пишущей братии. Люда Андреева, корреспондент заводской многотиражки, с горьким смехом рассказывала, что получает меньше работницы, убирающей ее кабинет. Приходится выкручиваться. Искать побочные источники дохода. Зимой я устроился в престижную гимназию при Русском музее. Вел там небольшое литературно-песенное объединение. Получал не бог весть сколько, но и работой себя, прямо скажем, не изнурял. Занятия проходили раз в неделю по два-три часа. Меня взяли как постоянного сотрудника, с записью в трудовой книжке. Мне так удобнее. Производственный стаж меня не волнует, поскольку я член творческого союза. А собирать справки и оформлять совместительство мне не хватает терпения. Служба на ниве просвещения закончилась для меня трагикомично. Во время летних каникул я, по наивности, в гимназии не появлялся. Хотя отпуск мне, как недавно работающему, еще не дали. Я думал, раз нет занятий – нечего и ходить. Бессмысленное присутствие, в моем представлении, граничит с идиотизмом. Тем более, у них были мои координаты, в случае необходимости могли бы связаться. Я пришел только в начале сентября. Узнал, что меня, как прогульщика, хотят уволить по статье. Я не очень переживал, но все же было неприятно. Курировавшая внеклассную работу завуч подсказала выход. Нужно написать заявление. Задним числом взять отпуск за свой счет с последующим увольнением. Тогда статьи можно избежать. Если, конечно, директор подпишет. Я начал составлять заявление. – Укажите причину отпуска, – сказала завуч. – Я тут написал «в связи с литературной работой», – объяснил я. – Это не пойдет. Что значит «литературная работа»? Это не уважительная причина. – А какая причина уважительная? – Ну, если бы вам, например, надо было лечь в больницу… Переписывать было лень. В окончательном виде заявление выглядело так: «Прошу предоставить мне отпуск за свой счет в связи с литературной работой и необходимостью лечения». Директор подписал его без звука. В этой поездке я пережил еще одну любовь, в которой был счастлив. Пусть даже несколько дней. Они были наполнены теплотой и нежностью. И вспоминать их я буду светло. Наш с Людой роман заканчивался сумбурно. С утра мы принимали визитеров. Я так и не пришел в себя после бессонной, выматывающей ночи на таежных просторах. Спать уже не хотелось. Было жалко времени. Мы лежали, обнявшись, и тихо переговаривались. – Я даже плакала. Тебя нет и нет. Я боялась. Вдруг что-то случилось? – Ничего со мной не случится. Я, наоборот, за тебя беспокоился. Все время думал, как ты там. – Ты правда думал обо мне? – Я написал тебе первое письмо. Прямо в автобусе, пока мы стояли. Только оно не очень длинное. Я почти вслепую писал, без света. Я тебе его потом отдам. Перед отъездом, чтоб тебе было легче. Чтоб с тобой осталась частичка моей души. – Оно хорошее? – Да. Я написал, что люблю тебя. И буду ждать, когда ты приедешь. И что не надо ни о чем жалеть. Сейчас мы нужны друг другу, и дай бог, чтоб это было всегда. – Ты так хорошо говоришь… Я не успел самокритично возразить. Кто-то вдруг настойчиво забарабанил в дверь. Людмила вздрогнула. – Кто это? – Не знаю. Закройся пока одеялом. На всякий случай. Я встал, частично оделся и пошел открывать. На пороге стояла горничная. – Вы выезжаете сегодня? – Да-да. Я потом сдам номер. Часов в двенадцать. Ничего вашего не унесу с собой. – Давайте я у вас уберу. – Спасибо. Вы знаете, я страшно устал. Мы приехали утром. Я хочу поспать. Потом уже сдам номер, и вы его уберете. – Я быстро. – Не надо, прошу вас. Горничная не понимала моих капризов. Она твердо знала, что гостиницы существуют для удобства их персонала. Даже в Сибири. И, соответственно, для бдительной охраны чужого морального облика. Она все же сделала попытку войти, но я резко пресек эти намерения. – Ну, как знаете, – обиделась она. Повернулась и застучала каблуками. – До свидания, – вежливо сказал я вслед. Свидание состоялось раньше, чем хотелось бы. Не успел я вернуться в расслабленное состояние, как стук повторился. Горничная пригласила на помощь дежурную по этажу. – Почему вы не хотите, чтоб убирали? – упрекнула меня дежурная. – Свои порядки устанавливаете? – Понимаете, – разъяснил я, – я плачу деньги. Никому не мешаю. И хочу жить, как я хочу. – За вас платят, – на всякий случай уточнила горничная. Все-то они знали. – Это уже мои проблемы. Платят, и немало. Чтобы я мог нормально жить. И отдыхать в том числе. Сдам номер – и уберете. – Что же ей, – дежурная с недоумением кивнула на горничную, – второй раз потом приходить. Я подумал, что чувствует сейчас Люда, и разозлился. – Да. Придет второй раз. До свидания. И резко захлопнул дверь. Очередной стук вспугнул нас после небольшой передышки. В нем уже явно слышались особая настойчивость и начальственная бесцеремонность. Я, не стесняясь, вполголоса выругался: – Что за еб твою мать? Директора они привели, что ли? Оказалось, пришел Саша. – Давайте рассчитаемся, гражданин, – сказал Саша из-за двери. – Я вам денежки принес. Момент получения денег – это святое. Я с оговоркой пригласил гостя в дом. – Подожди пару минут, потом заходи. Я выключу душ. – Понятно, отозвался гость. – Ты, как всегда, в одних часах… Начинаю счет. Раз, два, три, четыре… Мы быстро оделись и навели порядок. Я машинально включил телевизор. Обстановка выглядела умеренно деловой. Коллеги по работе обсуждают накопившиеся проблемы. Саша так и понял. Он старательно досчитал до ста двадцати и вошел, закрыв глаза руками. – Никуда не смотрю, сажусь за стол и считаю бабки. – Ну вот, – сказал я, – прибыл поручик и все опошлил. Саша со свойственной ему тактичностью не покинул нас в трудные минуты прощания. Тем самым сорвав слезную его часть. И от этого было легче. Мы заварили оставшийся чай. Саша старался, чтобы никому не было скучно. Он делился интересными и поучительными наблюдениями относительно коварства неразделенной любви. Например, только что подсмотренной сценкой между продавцом пивного ларька и его зазнавшейся женой. Она пришла навестить мужа на его рабочем месте. Смяв очередь, пробилась к заветному окошку. Развязно взяла кружку пива и легкомысленно отказалась платить. Чем вызвала у супруга приступ совершенно шекспировского негодования. И продавец, к восторгу публики, кричал ей: – Я тебе, блядь, не спонсор! Я сам сюда воровать пришел! Мы бездумно болтали до последнего момента. Потом, как всегда неожиданно, выяснилось, что времени в обрез и нужно спешить к самолету. Верный «ПАЗик» ждет у крыльца. Сам отъезд я помню отрывочно. Меня уже охватила чемоданная лихорадка. Мы мчались сквозь город, опять покрытый химическим туманом. Мимо блеклых домов и выцветших деревьев. Мимо уцелевшей наглядной агитации, призывающей к дальнейшим свершениям. Еще один город, который я покидаю. И который, кстати, так толком и не рассмотрел. В аэропорту я взбудораженно пожимал руки Саше и шоферу. Кокетничал с дежурной по регистрации. Пытался успокоить готовую расплакаться Люду. – Я напишу тебе. Слышишь? – Да. – И мы еще увидимся. Ты не переживай. Все будет нормально. Держи хвост морковкой. – Да нет у меня хвоста! – в отчаянии крикнула Люда. Я, оглядываясь, пошел к выходу на посадку. Прощай, Люся-Люсенька. Может быть, у нас что-нибудь и получится. Будем надеяться. И я обязательно напишу тебе, потому что мне сейчас очень грустно. Плохо, что все время приходится расставаться. С друзьями, которые вдруг пропадают. С несбывшимися мечтами и планами. С любимыми, которые уходят от нас, и с любимыми, от которых уходим мы. Еще мы уходим от самих себя, становясь мудрее или глупее. И это тоже расставание. Со своим прошлым. Самолет резко ухнул вниз, и я отвлекся от невеселых размышлений. Мы заходили на посадку. Откуда-то со стороны моего Петергофа. С местом обитания мне повезло меньше, чем, скажем, карикатуристу Мише Ларичеву. Тот живет в Пушкине. Название пригорода воспринимается как звонкая часть фамилии. Подпись под рисунком обычно гласит: «Художник Михаил Ларичев (Пушкин)». Под крылом проплывали родимые огни. Где-то там был дом, в котором меня, по всей вероятности, ждали. Если, конечно, я не обольщался. После самолета мне предстоял еще долгий путь на перекладных. О.А. было легче – его встречал сын с машиной. Мы трогательно попрощались. Даже заключили друг друга в символические объятия. Выяснилось, что мы успели сдружиться. Как сказал бы герой телевизионного боевика прежде чем всадить две пули в грудь предавшей его любимой: – Мне тебя будет очень не хватать… – Приду домой, – мечтательно сказал я, – напьюсь чаю и лягу спать. Я к этому аморально готов. Благо, повод есть. О.А. улыбнулся. – Желаю удачи. Я помахал вслед отъехавшим «Жигулям» и пошел в очередь к телефону-автомату. Отстояв, набрал свой номер. – Дануська? Привет, малыш. Это папа. – Я тебя обрадую, – торопливо сказала дочь. – Мама разрешила мне взять кота. Его зовут Габи. – Откуда взять? – Он жил на улице, а теперь живет у нас. Вот так. За время моего отсутствия семья выросла еще на одного иждивенца. У нас однокомнатная квартира, нам крайне не хватало кота. – Как он себя ведет? – Он хорошо себя ведет. Ничего не делает. А что ты мне привез? – Игрушки привез. Книжку привез. – А жевачку? – И жевачку. Скажи маме, что я уже еду из аэропорта. – Мама! Мама! – закричала Даша в невидимое пространство. – Папа приехал!

Другие книги скачивайте бесплатно в txt и mp3 формате на prochtu.ru

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.