Праздник Пушкина

Успенский Глеб Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Праздник Пушкина (Успенский Глеб)

Участие Ф. М. Достоевского в большом общественно-литературном событии — торжественном открытии памятника Пушкину в Москве 5–8 июня 1880 года — было последним ярким выступлением писателя перед широкой аудиторией. Произнесенная 8-го июня, на заседании Общества любителей российской словесности, речь Достоевского, по единодушному свидетельству современников, произвела на слушателей потрясающее впечатление. В III Отделение поступила анонимная информация о популярности речи Достоевского с предложением принять меры против ее распространения (см. статью Н. Ф. Бельчикова "Пушкинские торжества в Москве в 1880 году в освещении агента III Отделения". — "Октябрь", 1937, N I).

Однако когда речь была напечатана в "Московских ведомостях" (1880, N 162 от 13 июня) и других газетах и журналах, а также, с авторскими разъяснениями и ответом А. Д. Градовскому, помещена в "Дневнике писателя" ("Единственный выпуск на 1880 год, август"), она вызвала многочисленные отклики разноречивого характера. Очерк Г. Успенского дает представление об отношении к речи Достоевского революционно-демократических кругов. На Пушкинских торжествах 1880 года Г. Успенский (1843–1902) был представителем редакции "Отечественных записок". Свои впечатления он выразил в статье "Пушкинский праздник" (в т. 3 Сочинений Г. Успенского 1891 года названа "Праздник Пушкина"). Статья эта писалась и присылалась в журнал в несколько приемов; мемуарные и публицистические элементы в ней переплетаются: впечатления от только что увиденного и услышанного дополняются более поздней их оценкой. В начале статьи дается описание самих праздников. Правильно оценивая либеральное краснобайство большинства ораторов, Успенский подчеркивает особенно, что это праздник в честь литературы, подчеркивает и размах энтузиазма многотысячной толпы, собравшейся у памятника Пушкину.

Основная часть статьи посвящена речам И. С. Тургенева и Ф- М. Достоевского, выступления которых Успенский выделяет. Под влиянием первого впечатления Успенский акцентирует внимание на близких ему идеях в речи Достоевского: долге интеллигенции перед народом и впервые публично высказанном уважении к типу скитальца, жаждущего общечеловеческого счастья. Импонирует Успенскому и толкование Достоевским народности Пушкина и предсказание великого будущего России. Реакционные же моменты в речи Достоевского Успенский первоначально отмечает лишь мимоходом, сосредоточивая на них внимание. в заключительной части статьи, которая в тексте "Отечественных записок" отделена чертою, а в т. 3 Сочинений (СПб. 1891) предварена подзаголовком "На другой день". В этой части Успенский осуждает "умысел" Достоевского развенчать избранный скитальцем путь борьбы и призвать его как "фантазера без почвы" к смирению, осуждает и трактовку образа Татьяны, как выражения "народного" идеала покорности долгу.

Переоценку речи Достоевского Успенский производит уже после появления ее в "Московских ведомостях", отчасти, по-видимому, под влиянием Салтыкова-Щедрина, который высказывал резкое недовольство присылаемыми корреспонденциями (см. письмо Г. И. Успенского к М. И. Петрункевичу от 14 июля 1880 г. — Успенский, XIII, 228). Учитывая политическую ситуацию (с одной стороны, подъем революционных настроений в среде демократической интеллигенции, с другой — попытку правительства ввести эти настроения в либеральное русло, выражением которой и явилось санкционирование временным диктатором Лорис-Меликовым Пушкинских торжеств) и руководствуясь идеологическими соображениями, Салтыков-Щедрин стремился нейтрализовать успех речей Тургенева и Достоевского, противопоставив им более острое критическое выступление одного из сотрудников "Отечественных записок". Неудовлетворенный статьей Успенского, он обращается к Н. К. Михайловскому с просьбой познакомиться с речами Достоевского и Тургенева и написать о них "в июльской книжке" "Отечественных записок" (см. письмо Салтыкова-Щедрина к Михайловскому от 27 июня 1880 г.). Михайловский в своих "Литературных заметках" (03, 1880, N 7) откликнулся на это пожелание. Однако, полемизируя с Тургеневым и Достоевским, он, в оценке Пушкинской речи, в основном, присоединился к Успенскому.

В т. 3 Сочинений Успенский сохраняет и ту часть своих заметок, которые написаны под непосредственным впечатлением, и заметку, написанную после чтения речи в журнале, как бы представляя их на суд читателя и последующих поколений.

Во второй своей статье, появившейся в том же 1880 году в "Отечественных записках" под заглавием "На родной ниве", а в издании 1891 года под названием "Секрет", Успенский подвергает острой критике противоречивость суждений Достоевского. Статья эта, являясь непосредственным продолжением заметки "На другой день", не имеет, однако, мемуарного характера: это уже не отражение непосредственных впечатлений, а острая пародия, построенная в форме диалогов между автором речи и различными представителями публики, вплоть до пушкинской Татьяны. Полемизируя с Достоевским в заключительной части статьи, Успенский противопоставляет проповеди нравственного совершенствования "настоящее", то есть революционное дело.

Несколько позднее Успенский вновь возвращается к Пушкинской речи Достоевского в связи с нападками на нее реакционного публициста К. Н. Леонтьева, который в статье "О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике" ("Варшавский дневник", 1880; N 162, 169, 173 от 29 июля, 7 и 12 августа; ЛН, 1934, N 15, стр… 144–147): противопоставляет столь нашумевшей, по его словам, речи Достоевского "менее прославленную", "благородно-смиренную" (выражение Леонтьева) речь К. П. Победоносцева, произнесенную "почти в одно время" в Ярославской епархии на выпуске в училище для дочерей церковнослужителей. В 1882 году в брошюре "Наши новые христиане" Леонтьев, сближая этико-религиозные воззрения Толстого и Достоевского, обвиняет их в ереси за использование христианского учения как проповеди любви к ближнему, "всеобщего братства народов" и, всемирной "гармонии".

В очерке в "Ожидании лучшего" (1883) Г. Успенский выступает против К. Леонтьева в защиту Достоевского. Не будучи толстовцем, относясь к Достоевскому как к "безумному, страстному проповеднику суровой аскетической морали" (В. М. Михеев, О Глебе Ивановиче Успенском. — "Народное благо", 1902, N 11, 12) и сознавая утопичность идеи христианской любви как панацеи от социальных бед, Успенский тем не менее проводит резкую грань между нравственными идеалами Достоевского и Толстого, с одной стороны, и лицемерно-охранительными установками реакционеров типа Леонтьева, с другой.

ПРАЗДНИК ПУШКИНА

(Письма из Москвы — июнь 1880)

I

…Вчера, 8-го июня, музыкально-литературным вечером в залах Благородного собрания окончились четырехдневные торжества в честь открытия памятника Пушкину [1] , и сегодня же мне бы хотелось передать вынесенные впечатления. Следовало бы, минуя все ненужное и не идущее к делу, прямо начать речь о том, что осталось от этих торжеств самого существенного, ценного, достойного памяти, но именно "свежесть-то впечатлений" торжества, которое только вчера окончилось, и не позволяет сделать этого так, как бы хотелось. Существенное и ценное пока еще тонет в шуме и громе ораторских речей, бряцании лир, в звуках музыки, в треске бесчисленных аплодисментов, в беспрестанных криках "браво" и "ура", в звоне ножей, вилок, стаканов и рюмок, в чмоканье поцелуев — все это вместе сильно мешает сосредоточиться на нравственном значении минувшего торжества. "Нечто сербское" — определяют "Современные известия" общий "облик" миновавшего торжества, и как, по-видимому, ни нелепо это уподобление, но оно все-таки недаром сорвалось с пера г-на Гилярова-Платонова [2] <…>

В течение двух с половиною суток никто почти (за исключением И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского) не сочел возможным выяснить идеалы и заботы, волновавшие умную голову Пушкина, при помощи равнозначащих забот, присущих настоящей минуте; никто не воскресил их среди теперешней действительности, а это-то, как увидим ниже, и было бы самым действительным средством к выяснению всей обширности значения Пушкина. Напротив, руководствуясь в характеристике его личности и дарования фактами, исключительно относившимися к его времени, господа ораторы, при всем своем рвении, и то только едва-едва, сумели выяснить Пушкина в прошлом, отдалили это значение в глубь прошлого, поставили его вне последующих и настоящих течений русской жизни и мысли. Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения "Пушкин", "Пушкина", "Пушкину"!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья-Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник! Он летает на ковре-самолете, носится из конца в конец, из Петербурга в Кишинев, в Одессу, в Крым, на Кавказ, в Москву. Пушкин — это возбуждение русской музы, это незапечатленный ключ, Пушкин слышит дальний отзыв друга, бред цыганки, песню Грузии, крик орла, заунывный ропот океана. Пушкина честят и славят всяк народ и всяк язык, но мы, русские, юнейшие из народов, мы, узнавшие себя в первый раз в его творениях, мы приветствуем Пушкина как предтечу тех чудес, которые, может быть, нам "суждено явить" [3] . В течение двух с половиной суток, почти без перерыва, публика слушала такие и подобные уверения в гениальности, многосторонности, широте, теплоте и других бесчисленных качествах этого гениального человека и его огромного дарования. Хлопали, хлопали, наконец стали уже чувствовать утомление, когда на выручку явились сначала И. С. Тургенев, а за ним и Достоевский.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.