Песнь песней Стендаля

Великовский Самарий Израилевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Вступительная статья - С. ВЕЛИКОВСКИЙ и А. РЕЗНИКОВ

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ СТЕНДАЛЯ

Оформление художников А. ОЗЕРЕВСКОЙ и А. ЯКОВЛЕВА

Издательство «Художест­венная литература», 1979 г.

Когда весной 1839 года в Париже вышла в свет «Пармская обитель» — последний завершенный роман Стендаля,— его прослав­ленный соотечественник Бальзак в пространной восторженной по­хвале этому сочинению обронил: «К несчастью, оно похоже на за­гадку, которую надо изучать».

Чутье не обмануло признанного мастера, сумевшего благо­дарно изумиться и отдать дань своего восхищения работе собра­та по перу, которого тогда во Франции, несмотря на пятидесяти- шестилетний возраст и четверть века писательского труда, снисхо­дительно числили разве что подмастерьем, а то и просто люби­телем от словесности. После множества предпринимавшихся с тех пор тщательных разборов, разысканий, истолкований, после того как стендалеведенье сделалось, пожалуй, не менее обширной от­раслью, чем наше пушкиноведенье, и накопленное им способно те­перь заполнить до отказа полки изрядной библиотеки, загадка остается загадкой — тем самым «чудом» художнического сотворе­ния, к какому каждый пробует вновь и вновь подобрать свой ключ, будучи заведомо уверен, что, к несчастью — а вернее, как раз к счастью, тайны сотворенного не исчерпать.

Конечно, потраченные усилия кропотливых разгадывателей ничуть не напрасны. Но, как это случается, выясненное ими по- своему усугубляет все ту же «загадочность». Скажем, открылось то неизвестное Бальзаку и, вероятно, немало добавившее бы к его Удивлению обстоятельство, что весьма объемистая книга выплес­нулась на бумагу в невиданно короткий срок — всего за семь не­дель, а еще точнее, за пятьдесят два дня. Или: столь привлек­шая Бальзака в «Пармской обители» анатомия тогдашних полити­ческих нравов имела, оказывается, своим первоначальным источ­ником, событийной канвой, переработанную старинную хронику, которую Стендаль раскопал однажды в груде забытых итальян­ских рукописей. Неведом был, естественно, и другой, выявленный будущим, парадоксальный секрет «Пармской обители»: едва заме­ченная и пылившаяся в дальних углах книжных лавок при жиз­ни Стендаля, который умер три года спустя, она не просто ожи­ла в памяти потомков, но, от одного поколения к другому, обрета­ла поистине непреходящую свежесть. И ныне она заслуженно по­читается редкой жемчужиной в сокровищнице французской, да и всей западноевропейской культуры.

Впрочем, если не браться расчислить раз и навсегда «чудо» «Пармской обители», но все-таки посильно в него вникнуть, то на ум приходят прежде всего слова — «сцепление», «сочленение» разнородных и вроде бы не очень-то  сопрягающихся пластов. Книга о неприглядной кухне политиканства, как оно стряпалось в стендалевские времена,— и вместе с тем книга о причудливой подчас «кристаллизации» страсти в пылких душах. Блески насмеш­ливого остроумия — и порывы нежной приязни; удручающая из­нанка жизни — и самозабвенная увлеченность ее радостными да­рами. Захватывающая стремительность непредвиденных ходов ин­триги, приключений, превратностей судьбы — а рядом неспешная, тонкая, улавливающая мельчайшие подробности аналитика свое­вольных сердец. Почти кукольные, хотя в своей фарсовости под­час жутковатые действа придворной возни, а между ними про­никновенная любовная «песнь песней», трепетность которой вдруг обрывается щемящим вздохом тоски по хрупкому поманившему счастью. Здесь скальпель изощренного, всепроникающего ума втор­гается в самую ткань переживаний, чтобы застигнуть их словно бы врасплох. Трезвость остраненного наблюдения не нару­шает изысканного очарования рассказанного, а скорее — помо­гает.

И еще одно, важнейшее «сращение», обычно не удававшееся, кстати, большинству сверстников Стендаля — романтикам, но ока­завшееся по плечу создателю «Пармской обители» и, раньше, «Красного и черного», обеспечив ему место основоположника социально-психологической прозы XIX века, которая не исчерпа- ла себя вплоть до наших дней. Это — «сращение» исторического и сугубо личностного в том, как понимаются, высвечены и явлены в слове детища стендалевского вымысла. Страницы «Пармской обители» полны прямых и окольных отзвуков урагана, пронесше­гося над Европой в конце XVIII — первом десятилетии Х1}[ века,

Но дело не только, и даже не столько в отдельных отсылках к пережитым потрясениям, сколько в том, что у Стендаля исто- рически внедрено, прямо-таки вживлено в самый склад каждой личности ничуть не мешая ее неповторимой самобытности, ис- подволь и изнутри выстраивает ее мысли, страсти, поступки — весь способ жизнечувствия. Стендаль среди первых на Западе четко осознанно, намеренно и с заостренной последовательностью лал ставку на историзм как плодоносную почву писательского сердцезнания. И это отнюдь не обрекло выведенных им лиц остать­ся достоянием ушедшего былого, а наборот — послужило одним из источников их бессмертия.

Коренной историзм стендалевского миро- и человековедения был не заемным, не почерпнутым из книг, хотя широта знаний, самостоятельного философского и культурного кругозора Стенда­ля огромна. Наполеоновский офицер, военный чиновник, путе­шественник, дипломат, участник жарких схваток, происходивших в те годы в умственной жизни европейских стран (помимо ро­дины, он подолгу жил в Италии, печатался в Англии, исколесил Европу от России до Испании), Стендаль в самой гуще событий вырабатывал привычку смотреть на окружающее глазами истори­чески мыслящего «наблюдателя характеров», как он себя называл.

Еще безусым юношей, приехавшим в Париж из провинциаль­ного Гренобля на исходе французской революции, он был вовлечен в водоворот текущей истории. Французское общество на его глазах совершило дерзновенный рывок, чтобы избавиться от старых по­рядков, завершившийся, однако, частичным откатом и горьким опознаванием пределов достигнутого, далеко не совпадавших с взлелеянными ожиданиями. Революция французского народа до дна разворотила жизнеустройство, веками покоившееся на фео­дальных устоях. Европа, задавленная монархическими прави­телями, казалось, приблизилась к освобождению, и в тех, кто уповал на него, пробудились пылкие надежды: из-за француз­ских границ появилась революционная армия, ее считали про­возвестницей свободы, равенства, братства. Затем, когда улег­лись революционные волны, многое вернулось на свои места. Революция обернулась империей Наполеона. Но эта империя все же была рождена революцией, и режимы крупных и малых европейских монархий страшились ее, грозную и могуществен­ную, а люди, чьей высшей ценностью стала свобода, еще долго видели в Наполеоне олицетворение своих надежд. Потом, потер­пев поражение в русском походе 1812 года, Наполеон пал и был отправлен в ссылку; попробовал вернуться, но собранное им вой­ско опять было разгромлено в битве при Ватерлоо. Во Франции снова воцарилась изгнанная королевская династия, над Европой простер свою власть Священный союз объединившихся монар­хов. В 1830 году снова восстал народ Парижа, но дело кончи­лось тем, что на смену низвергнутому дворянско-клерикальному правлению пришла Июльская монархия — царство банкиров, торга­шей и дельцов; хозяева его и не думали посягать на порядки Европы Священного союза. Так продолжалось вплоть до револю­ции 1848 года, одпако до этой «весны народов» Стендалю дожить было не суждено. Непосредственный и деятельный очевидец гран­диозных событий, поначалу вселявших надежды, а затем их по­губивших, он ушел из жизни, испытывая разочарование в своем времени — пореволюционном безвременье.

Наряду с этим, так сказать, «горизонтальным» сечением исто­рии, взгляд Стендаля, вдумчиво оценивающий современников, не­изменно удерживает и ее направленное в глубь прошлого, «вер­тикальное» сечение. Для него француз, итальянец, англичанин, немец — это всякий раз живой преемник национальных обычаев, нравов, душевных предпочтений и привычек ума, складывавшихся веками и передаваемых от дедов и отцов к сыновьям. Так, дол­гие годы, проведенные Стендалем в Италии, куда он попал впер­вые молодым военным, потом вернулся вольным ценителем музы­ки и живописи, а позже служил французским консулом в примор­ском городке Чивита-Веккия неподалеку от Рима, позволили ему составить свое, вполне определенное, представление о преобладаю­щем внутреннем облике обитателей этой страны. Трагедия Ита­лии, оставшейся раздробленной, привела, по мнению Стендаля, к тому, что итальянец в своих побуждениях и поведении не был стеснен столь жесткой проникающей государственностью, какая установилась во Франции на два с лишним века раньше, а отсутст­вие разветвленной и зрелой гражданской жизни направило весь не­растраченный душевный пыл в сторону преимущественно частных запросов. Итальянская натура, не выутюженная тиранией светско­го этикета и живущая без оглядки на прописи придворных прили­чий или крохоборческого мещанского благоразумия, проявляет се­бя прежде всего в могучем, искреннем до простодушия, самозаб­венном и сметающем все преграды любовном влечении, страсти.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.