Заноза в сердце

Хайтов Николай

Жанр: Юмористическая проза  Юмор    1980 год   Автор: Хайтов Николай   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Сижу это я на днях у себя во дворе, старые кости на солнышке грею, вижу — идет мимо Юмер, пастухом он у нас в кооперативе, Расиму зятем доврдится.

— Здорово, — говорит, а сам головой мотает.

— Здравствуй, — говорю, — здравствуй! Чего это ты башкой вертишь?

— Оттого, — говорит, — верчу, что мы там, в кошарах, не знаем, где подмогу найти, людей нету, хоть рожай, а ты тут посиживаешь, носом клюешь. Пошли, говорит, подсобишь малость, а то я с ног сбился. И деньжат подработаешь, и посмотришь, как искусственное обсеменение делается.

— А вы чего обсеменяете? Пшеницу, рожь?

— Какая пшеница? Ты что? Овец обсеменяем!

Вишь ты, овец обсеменяют! Какая мода пошла!

— Это что же, Юмер, — спрашиваю, — бараны все перевелись, что вы взялись овец обсеменять?

— Перевелись, — говорит, — не перевелись, а нехватка есть. Пошли, сам увидишь. А я тебе каждый вечер куркмач варить буду!

С того дня, как я себе ногу повредил, я ни разу в лесу не бывал, даже заскучал по нему, да и погодка выдалась славная, солнышко ровное такое, нежаркое. Отчего, думаю, не сходить с Юмером на овечье зимовье, поразмяться малость да поглядеть? Крикнул я своей старухе:

— Давай неси ямурлук (суконная бурка)! Да хлеба в мешок положи!

Юмер до того обрадовался, что подмогу себе нашел, рожа расплылась от уха до уха. Подхватил и ямурлук мой, и мешок, чуть меня самого на загорбок не посадил! Старуха, было, осерчала, но я посулился грибов принести, и она смилостивилась.

Ать-два, ать-два, и полезли мы на Кривой верх, где у нас кошары стоят. А верх этот не зря кривым зовется — тут тебе и тенек, и припек, и кругом все видать, аж дух забирает! Перелиица, к примеру, стоит, насупротив, вся темной елью точно чадрой укутанная. А левей нее Карлык белолобый, мало ему на земле места, так он в небо полез, невесть чего ищет! А за Карлыком еще вершины тянутся, друг к дружке жмутся — зеленые, желтым прихваченные; какие — острые, как песий клык, какие — округлые, гладкие. Загляденье, да и только!

Юмер говорит мне:

— Хватит, дядя Каню, глаза таращить, давай дело делать, покуда светло, потому скоро смеркаться начнет.

Пошли мы с ним в барак ихний. Внутри барак как барак, в одном углу пол настлан, и окошко есть, и печка, а в другом высится этакий косматый баранище — меринос! Уставился на меня, глаза кровью налитые, шею напружил, вот-вот бросится и подцепит меня своими страшенными рогами.

— Юмер, — говорю, — остерегись!

— Ничего, — отвечает Юмер. — Он оттого злобится, что третий день ни овцы, ни ярочки не видал. — А как, — говорит, — мы ему сейчас овцу предоставим, он враз отойдет, перестанет злобиться. Веди, — говорит, — сюда овцу, только смотри — беленькую какую, до черных он не больно охочий... Он, — говорит, — у нас русской породы и, видать, больше к светлым привык.

Приволок я из загона овцу. Баранище, как увидал меня, голову задрал, с ноги на ногу переступил, всхрапнул да и застыл на месте.

— Пускай овцу! — говорит Юмер. — А сам у двери стань.

Ну, отпустил я овцу, отошел к двери, а баран не на овцу глядит — на меня.

— Стесняется, — говорит Юмер. — Да ничего, привыкнет. Ты не бойся! Обсемеление, — говорит, — зоотехник проводить должен, а он вместо того, чтобы дела делать, дернул в Лясково к учительше, а здесь все на меня свалил. А мне одному нешто управиться? То ли овцу держать, то ли у барана семя собирать...

Юмер, значит, приговаривает себе, а я с барана глаз не свожу. А уж баран, доложу я тебе! Хоть и хромый я, а все равно стоит на гору влезть, чтобы на такого глянуть. Да это, милок, и не баран даже, цистерна цельная — знаешь, бочки такие бывают, литров на двести! Вообразить невозможно! Лохматый, косматый, шерсть до самой земли свисает, чуть шевельнется, так тебя жаром и обдает! У нашенских баранов взгляд ангельский, а у этого глазищи сверху словно бельмами занавешены, а снизу он как глянет на тебя — точно ножом полоснет! О рогах и говорить нечего — закручены почище иной чалмы! „Эта махина, — думаю, — только тронет овцу — вмиг раздавит. А коли, не дай бог, рогом ткнет — от овцы и хвост не останется!“

Пока я все это соображал, меринос одолел стыд и пошел к овце. Подступился к ней, шею вытянул и — глядь! — мордой к ее морде прижался и замер. Целует, значит! Овца стоит как привязанная. А он голову повернул, проверил, на месте ли вымя, да опять взялся лизать ее к ушам, вроде как причесывает. Как до ушей дошел, всхрапнул. Овца шевельнулась.

Кричу Юмеру:

— Держи овцу! Убежит!

А Юмер мне:

— Не бойся, уговорит он ее. Пускай чуток поломается, женский пол без фасону не может. Ты, — говорит, — покури пока, еще время есть! Кавказские мериносы, они особого нрава. Об одном, — говорит, — прошу. Как соберется он на нее вскочить ты, хватай ее за уши и держи, чтоб смирно стояла, а я подставлю посудину, чтоб зоотехниковское дело сделать. Покуда милуются они, время есть, а вот как кончат — не зевай!

Только он это сказал, баран наш как начнет загребать копытами, вроде землю роет... Шею выгнул, то одним копытом притоптывает, то другим, потом морду задерет да раза два-три обежит вокруг овцы, космы так и развеваются. Потом опять замрет, и опять примется перебирать копытами, плясать...

Уж и не знаю, пляска то была или это он силу свою перед овцой показывал, удивить, поразить ее хотел, но чудно было глядеть, как этакая махина носится, развевая космами, молотит по земле копытами, распаляется и сопит, пока пена не выступила. Тут баран, запыхавшись, опять подошел к овце и лизнул ее в морду. Она тоже его лизнула... И тогда, попригладив ее от ушей до хвоста, он полез покрывать ее...

— Держи ее за уши! — заорал Юмер.

— Сам, — отвечаю, — держи! Я посудину подставлю!

Юмер, значит, ухватил овцу за уши, а я подставлять посудину не стал, отпихнул ее ногой, и меринос покрыл овцу по всем законам божьим... Обидно мне показалось, чтобы после таких целований да милований все прахом пошло!

Юмер как на меня напустится:

— Рехнулся ты, что ли, или шутки шутишь? Да мы с одного такого захода могли б не одну, а с полсотни овец обсеменить!

— Ничего, — говорю, — он еще сдюжит.

— Да ведь ему еще разогреваться надо! А на дворе, глянь, смеркается уже.

— Разогреется небось. Это тебе не разогреться, а он разогреется!

Тут мой Юмер совсем взъярился:

— Ты на что это намекаешь? А ну, выкладывай!

— Садись, — говорю, — и нечего на меня глаза выкатывать. Угости цигаркой, я тебе все и выложу... Только не забывай и на барана поглядывать.

— Чего мне на него глядеть? После драки кулаками не машут!

— Вот сейчас самое время на него и глядеть — после драки-то. Ты скажи мне, он чего сейчас делает?

— Овцу лижет.

— То-то и оно! Ты б на его месте уже давно бы храпел, а он кавалер, лижет ее благодарит, значит.

Засмеялся Юмер:

— Ишь, до чего додумался!

— А ты, каждый божий день на овечьи свадьбы глядючи, никогда ни до чего такого не додумывался?

— Додумывался, — говорит, — как не додумывался.

— И до чего ж ты, — спрашиваю, — додумался? Посудину подставлять? „Додумался он... Ладно, давай следующую свадьбу ладить, а то стемнеет. Да не на пуп свой, а на барана гляди, как он действует. И ума у него набирайся!

Вывели мы первую овцу, привели вторую. Я думал — вторая свадьба на дню, так баран долго цацкаться не будет. А он, брат ты мой, опять обхаживает ее, целует да шерсть расчесывает, и опять — пляски, поклоны да угождения!

Сыграли мы и третью свадьбу, и четвертую, материала для обсеменения собрали не на полсотни — на полтыщи овец.

Тут я Юмер у говорю:

— Давай корми мериноса и спать пошли!

— А куркмач варить не будем?

— Не будем! .Спать ляжем!

Загнали мы овец в кошару и легли. В бараке, показалось мне, духотища, так что легли мы на вольном воздухе под открытым небом, как говорится. А уж небо в ту ночь было — и не пересказать! Звездочки высыпали яркие, точно росой умытые, одни этак робко-робко помаргивают, другие — серьезные, не шелохнутся, в глаза тебе заглядывают и допытываются:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.