Левски

Вазов Иван Минчов

Серия: Эпопея забытых [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

«Душе моей тесно в монашеской келье.

Когда от соблазнов, сует и веселья —

от мира уходит сюда человек,

он каяться должен, смирившись навек.

Но совесть моя говорит мне упорно:

покрывшись монашеской рясою черной,

приблизиться я не смогу к небесам:

когда, чтоб молиться, иду я во храм,

я думаю, песням о рае внимая.

Бог слышит того, кто проходит, рыдая,

долиною слез я чей путь нестерпим.

Но тает молитва моя, словно дым.

и сердце господне к молениям глухо,

и Бог отвращает от них свое ухо.

Мне кажется, в рай неизвестны пути.

Туда через келью мне вряд ли войти,

в молитве поклоны кладя дни и ночи,

и кажется мне, что пути есть короче —

что вдовьи рыданья и слезы сирот,

что каждого честного пахаря пот,

что слово благое и правое дело,

что правда, народу открытая смело,

что братская помощи скрытой рука,

протянутая, чтоб спасти бедняка,

Всевышнему много милей и дороже

молений и гимнов о милости божьей.

Отныне я знаю, что близкие нам,

что братья — не здесь, а за стенами, там;

что в жизни есть боле достойные цели,

чем песни о Боге в монашеской келье;

что я, в этой рясе, с большой бородой

тому, кто в несчастье, защитник плохой;

что тот, кто истерзан в тюрьме палачами,

не будет спасен никакими псалмами,

и он вместо жаркой молитвы моей

нуждается в том, кто поможет скорей:

что жизнь чабана — среди гор со стадами,—

измученного и жарой и дождями.

Что иго, поправшее братьев моих,

тяжелою цепью сковавшее их —

мой грех; и пора мне в дорогу иную —

покинуть обитель, для мира чужую,

и слово надежды тому принести,

кто цепи влачит на тяжелом пути».

Сказал и ушел.

Он блуждал девять лет,

бездомный, уже по-иному одет.

Без сна и покоя, под именем новым

и с сердцем на подвиг и муки готовым.

Он нес и сознанье и свет для борьбы —

и в рабской стране прозревали рабы.

И кратки и просты слова его были

и в людях надежды, мечты пробудили.

О бунте он им говорил, о борьбе,

как празднике светлом, — о новой судьбе,

которой пока еще срок неизвестен.

Испытывал, кто благороден, кто честен,

кто выйдет на подвиг, кто подвигу - рад,

и тот, кто внимал ему, был ему брат.

Глядел он к грядущее темное смело,

любовью к отечеству сердце горело.

Он, вечный скиталец, ребячески прост.

Жил скудно, подобно отшельнику в пост.

Познали его утомленные ноги

степные дороги, лесные дороги,

и голос его был пустыне знаком.

Была ему днем и во мраке ночном

дверь хижины каждой радушно раскрыта.

Он спать не боялся под небом открытым,

к скитаньям своим одиноким привык.

Он — юноша утром, а к ночи — старик;

сегодня купцом, завтра нищим являлся.

В слепца и калеку он преображался.

Сегодня в село, завтра в город войдет

с вестями, что близится переворот,

о бунте ведя сокровенные речи,

о том, что пора подъяремные плечи

рабам поднимать; что прославится тот,

кто первый прольет свою кровь за народ.

кто знамя поднимет! Трусливым — презренье,

и в смелой, открытой борьбе — упоенье.

«Все будем равны мы в тот час», говорил

и бодрость и сознанье народа будил,

и старых и юных влекли его речи.

Все шли его правому делу навстречу:

богатый — деньгами, а бедный — трудом,

иглою — швея, и ученый — умом,

а он, я раздет и разут —всех беднее! —

пожертвовал родине жизнью своею.

Бесстрашен, свершил бы он подвиг Христа;

стократно он принял бы тяжесть креста;

охотно бы дал отрубить себе руку;

сгорел бы, как Гус! Он пошел бы на муку!

За правду, как друга бы, смерть повстречал,

запрятанный яд при себе он держал,

носил он всегда и оружье с собою,

проверенное и готовое к бою.

Покоя не знал он, не спал по ночам,

и в дух и в огонь обратился он сам,

и мысли вливал он в единое слово,

и хмурил порою свой лоб он сурово —

дышали в чертах молодого лица

железная воля, душа храбреца.

Он тенью незримой бродил меж домами,

бывал он и на посиделках и в храме;

Без шума войдет и уйдет без следа,

гонимый и жданный везде и всегда.

Он в шумное общество как-то явился,

пришел неожиданно, всем поклонился,

пощечину дал подлецу одному,

и, город покинув, ушел он во тьму.

Одно его имя тревогу рождало.

Как демон, он был вездесущ, и бывало

искали его городах в двадцати,

и все ж не могли его власти найти.

Пред мрачным лицом его все трепетали.

Простые крестьяне святым его звали

и тайно сходясь то в лесу, то в дому,

с открытыми ртами внимали ему.

От слов его даль становилась яснее.

На сердце у всех становилось светлее.

и дивное семя, в сердца упадая,

всходило, большой урожай обещая.

Так было.

Он предан был неким попом,

ползучею гадиной, низким рабом.

Который в бесстыдстве своем окаянном

его погубил своим черным обманом.

Для бога позор и на храме пятно,

для нашей земли поношенье одно —

тот змей, что служителя Божьего имя

похитил — который губами своими

одну только злобу и яд источал.

«Вот Левский! Берите!» предатель сказал.

Об имени изверга я умолчу.

Я песню мою осквернить не хочу.

Кормила безумная мать его грудью.

В предательстве равного только Иуде.

И в слезы и в траур поверг он народ.

И он еще жив — среди нас он живет!

А тот, кого изверг тюремщикам предал,

Апостол — каких только мук не изведал

в темнице... Но только над гордой душой

нет власти у них... Он стоял, как немой. —

ни слова! — толпою убийц окруженный...

Не вырвали мольб, обещания, стона...

Предательства не совершил он — пророк.

Он к смерти был близок, от страха далек.

Пытавшим — под каждою пыткою новой —

на все их вопросы твердил он сурово:

«Я — Левский! Ведите!» — но прочих имен

не выдал в застенке мучителям он.

Тиран не сломил его духа, и он

на лютую казнь был к утру осужден.

Одно у царей ненавистных желанье:

убить непокорную гордость сознанья,

и голос, и мысли движенье вперед,

и вечную истину, что не умрет, —

и каждый из них изобрел по секире,

Чтоб уничтожать все бессмертное в мире:

скала — Прометею над бездной морской,

Сократу — отрава со злой клеветой,

и цепь для Колумба, и пламя для Гуса,

и крест и терновый венец для Исуса.

И мучеников озаряло потом

Величье прекрасным и вечным венцом.

Был Левский повешен.

О, слава герою!

Мы видели, виселица, под тобою

вверху, у прямых перекладин твоих,

качающихся столько жертв дорогих.

И видели мы, как тиран веселится

и как над повешенными он глумится...

Жестокая виселица! На тебе

есть отсвет геройства, рожденный в борьбе.

Приспешники рабства, свирепых законов,

насильники, и палачи, и шпионы

пускай умирают в постелях своих

спокойно... Клеймо преступленья на них!

Нет, виселица, не была ты позорной

для Левского! Встала вершиною горной

свобода пред ним. И — пряма и светла —

дорога в бессмертье героя вела.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.