Файл №225. Пустыня цвета крови (День сенсаций)

Измайлов Андрей

Серия: Секретные материалы [49]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Файл №225. Пустыня цвета крови (День сенсаций) (Измайлов Андрей)

Резервация племени навахо Нью-Мексико

Пустыня — она и в Африке пустыня. То есть именно в Африке она и пустыня, какой ее себе представляет цивильный обыватель, пялящийся в «ящик» с утра до ночи. Даже тогда, когда по ТВ — не сериал или там бейсбол-футбол, но и тягомотина типа «Вместе с нами по планете. Там, где нас нет!» Ядовитые джунгли Амазонки. Белое безмолвие Антарктиды. Медленная смерть Припяти. Горячее дыхание Сахары. Очень познавательно.

Так вот, насчет Сахары. Пустыня. В Африке. Ровная, как стол. Недвижимый песок. Недвижимые твари — скорпионы, змеи. Недвижимый саксаул. Недвижимое палящее солнце. Из года в год, из века в век. Главенствующий цвет — желтый. Цвет покойника.

Иное дело — в Америке. Тоже пустыня. Но — красная. Главенствующий цвет. Что песок под ногами, что аборигены-индейцы. Красный — цвет крови. Кровь — жизнь. Пусть эта жизнь на взгляд постороннего и недвижима, но она просто в состоянии покоя. Не покойник, а покой. До поры до времени. Кровь иногда играет. Особенно в молодости. Земля американской пустыни — молодая земля. Не такая ровная, как стол, как Сахара. Горные массивы. Если горные массивы — значит, молодая. И когда молодая кровь ни с того ни с сего вдруг взыграет…

Грохот, болтанка, нечто. Ужас. Тем более среди ночи, спросонья. Будь ты хоть индей-цем-навахо, славным природной невозмутимостью, — все равно содрогнешься. Потому что если дрожит земля, то хочешь не хочешь, но задрожишь вместе с ней. А куда денешься?! Разве что с кровати на пол. И следом за тобой — нехитрая утварь с полок, плошки-горшки, кактусы с подоконника, дешевый кассетник.

Привыкнуть нельзя, даже будучи аборигеном. И всякий раз — безадресный мысленный вопль: «Святые-здешние! Что это?!»

Ну-ну, человек. Выдохни. Кровь у пустыни играет. Скажи спасибо, что тебя просто тряхнуло горошиной в погремушке. Не раздавило в мокрую кляксу, и скажи спасибо.

Спасибо. Но однако… Что ж теперь, с младых ногтей до старческого маразма и содрогаться?!

— Да.

— Но почему, почему?!

— Потому, внук, что здесь наша родина. Мы — дене.

— А разве не навахо?

— Бледнолицые называют нас — навахо. Мы же сами себя — дене. Благодари святых-здешних, что тебя тряхнула родина, а не бледнолицые. И не задавай глупых вопросов типа «Святые-здешние! Что это?!» Святые-здешние безмолвны, пока ты не вознесешься к ним. В крайнем случае, тебе ответит радио, возомнившее себя всезнающим и беспрекословным. Поутру. Когда встанет солнце и рассеет мрак. Вот видишь! То есть — вот слышишь!

«В Нью-Мексико произошло землетрясение силой шесть баллов по шкале Рихтера. Подземные толчки до сих пор ощущаются».

И — уже не страшно. Потому что ясно. Солнце встало, мрак рассеян. Фантомные ночные страхи на то и фантомные, чтобы проявляться лишь в темноте.

И Эрик с беззаботностью и непосредственностью, присущей крайней молодости, первым — из-за стола, дожевывая гамбургер на ходу. Спешит он, па! Спешит он, дед!

Совершенно разучилась уважать обычай предков нынешняя молодежь. А ведь этот — еще из лучших. Обычай предков — ритуальное спокойствие против суеты сует и всяческой суеты. Но и просто обычай — дань вежливости, почтение к старшим! Не вставай из-за стола, пока более взрослые не поднялись.

Молчаливо укоризненный отец-дене, демонстративно невозмутимый дед-дене… Да спешит Эрик, спешит!

— Куда ты собрался? — в тоне отца-дене явственный полузапрет. Отец он еще или не отец!

— Прокачусь просто, па! Вернусь через пару часиков… — в тоне сынка-дене явственное наплевательство на все и всяческие запреты. Шестнадцать лет ему уже или не шестнадцать!

— Эрик… — кому гасить конфликт поколений, как не деду-дене. — Оставь сегодня тварей в покое. Когда твари испуганы, они очень агрессивны.

— То есть: езжай, конечно, внук, но учти…

Увы, дипломатия — наука, постигаемая годами и с годами. Увы, мудрость — накопленные знания без возможности их передать. Увы, если бы молодость знала, если бы старость могла.

Впрочем, старость деда-дене такова, что еще может, очень многое может. Другое дело — хочет ли? Всё суета сует и всяческая суета.

Лучше идти, чем бежать.

Лучше сидеть, чем идти.

Лучше лежать, чем сидеть.

Лучше умереть, чем лежать.

Залог вековечного душевного комфорта.

Такой вот дед-дене. Мог бы, между прочим, неплохие и немалые денежки зарабатывать на туристах — по доллару за право пришлых праздных бледнолицых сфотографироваться рядом с типичным вождем краснокожих. Морщинистое дубленое лицо, седые космы до лопаток, потусторонняя отрешенность взгляда… Еще б ему головной убор из перьев, доморощенное ожерелье из клыков койота на шею, длиннющую трубку мира в зубы — вождь и есть вождь! Греби деньги лопатой. «Улыбочку! Чик! Снято!» — доллар. «Чик! Снято!» — доллар. «Чик! Снято! — доллар. Но — пустое. Отстаньте.

Да и не пристает никто, по сути. Пришлые бледнолицые — редкостные гости в красной пустыне Нью-Мексико. Тем более праздные. Если и появляются, то без улыбочек и исключительно по делу, по своему, одним бледнолицым ведомому делу. Храни нас святые-здешние от дел пришлых бледнолицых…

У юного навахо Эрика — свои дела.

Грубые краги по локоть, плотный мешок за спиной, притороченная к седлу рогатина, стеклянная чаша с винтовой нарезкой и герметичной крышкой на поясе. Мотоцикл. Не «хонда», не «ямаха», разумеется. Но, умеючи, можно из бросовой рухляди построить такую тарахтелку, что «хонды»-«ямахи» просто понуро отдыхают в сторонке. В дальней сторонке. Сильно поотстав.

Еще, умеючи, можно и в красной пустыне добыть столько денег, что их хватит на новенький «харлей-дэвидсон». Эрикова тарахтелка — добрый мустанг, да. Но «харлей-дэвидсон» — это да…

А очень просто! Находишь в песках тварь, прижимаешь ей голову рогатиной, сноровисто ухватываешь за горло… ну, там, где у людей горло… и подставляешь к морде чашу — кусай, тварь, истекай ядом. Желтые кристаллики, в которые под местным солнцем усыхает яд, — неплохой товар. Хороший товар! Отличный товар! Гремучек же, волей-неволей поставляющих Эрику полуфабрикат, здесь видимо-невидимо! Да и тех, что невидимо — слышно. Гремят сильно. Сворачиваются в пружину и гремят вибрирующим хвостом: уйди, не трожь, мы во гневе!

Дуры-твари! Даже в состоянии вибрирующего гнева, не греми, не проявляйся, не засвечивайся, наноси удар безмолвно и внезапно. Иначе: предупрежден — значит, вооружен.

Эрик вооружен — крагами, рогатиной, мешком. А насчет предупреждения — не о напутствии деда речь: «Когда твари напуганы, они очень агрессивны», но лишь о том, что греметь они, твари, с перепугу будут громче и обнаруживать себя будут загодя. Тем проще! А насчет агрессии — любой двуногий-прямоходящий даст сто очков вперед самой разъяренной гремучке. При достаточном опыте хорошая рогатина — стопроцентная гарантия против самой разъяренной гремучки. У Эрика опыт достаточный и рогатина хорошая. Чтоб вам всем повылазило, твари!

А тварям наверняка повылазило после того, как землю шестибалльно тряхнуло. Ну, мустанг-тарахтелка! Мы поедем, мы помчимся!

С пижонским густым шлейфом пыли, на пижонской бешеной скорости! К заброшенному песчаному карьеру! Там, по опыту прошлых дней, — знатный гадюшник! Взмываешь на мустанге-тарахтелке к вершине утеса и оттуда обозревай-высматривай, где твари погуще клубятся-вызмеиваются.

…Хотя иногда угораздит высмотреть и то, на что глаза бы не смотрели. В смысле, совет: «Знай, Эрик! Глаза бы твои не смотрели на это. , На ЭТО…» Но… если бы молодость знала…

Приехал за тварями — и вылавливай тварей. Так ведь нет! Углядел сверху длинную продолговатую белую проплешину среди красных песков. О! Надо спуститься по камешкам с риском свернуть шею и выяснить. Что ж там такое?!

Там, если хорошенько поработать руками, разгребая и разгребая… Там действительно белое. И металлическое. И в крупную клепку. Откуда бы оно посреди пустыни ровныя? Га-дай-угадывай, пока крыша не поедет.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.