Владислав Листьев: Послесловие

Кириленко Алексей

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

  ГРУППА «ПАМЯТИ ВЛАДИСЛАВА ЛИСТЬЕВА»

Группа посвящена известному телеведущему, тележурналисту и генеральному директору Общественного Российского Телевидения Владиславу Николаевичу Листьеву (1956-1995)

https://vk.com/vladislav_listiev

ОЦИФРОВКА

АЛЕКСЕЙ КИРИЛЕНКО

https://vk.com/kirilenko_a

Владислав Листьев. Послесловие…

Автор: Д. Щеглов

 Издательство: АСТ, Алкигамма

2001

Когда самые разные люди говорят о человеке только хорошее, это вызывает настороженность. Такое обычно происходит в двух случаях: на юбилеях и поминках. И то другое только повод вернуть человеку словами то, что недодано своевременно — живому или мертвому. В одном из интервью незадолго до 1 марта 1995 года Листьев сказал: «Когда меня пристрелят, то через год обо мне никто не вспомнит». Не сказал ведь «убьют» или «помру», «Пристрелят». В первый вечер весны 95-го произошло то, что после телевизионных сообщений показалось какой-то слуховой аберрацией, информационной уткой: в подъезде своего дома был застрелен первый генеральный директор Общественного российского телевидения Владислав Листьев. Глагол, употребленный Владом в интервью, оказался снайперски точным. Если кто-то и сомневался, то после случившегося всем стало ясно: «пристрелить» у нас могут кого угодно.

Ошибся Влад в другом: его вспоминают и помнят. Возможно, еще и потому, что его ПРИХОДИТСЯ вспоминать. Не впадая в патетику, скажем, что вместе с ним на телевидении исчезла некая норма публичного поведения. Тот нормальный, вызывающий уважение стиль, который почему-то принято связывать с неким «романтизмом». Испорченные натуры, как известно, романтизмом склонны обзывать элементарную порядочность. Этот стиль в равной степени относился и к телевизионным проектам Влада, и к тому его человеческому образу, который остался с друзьями и близкими.

  Вместо предисловия

Беда только, что с этим образом всегда будет связано слово «пристрелят». Оттого без лукавства: еще долго многие будут покупать книги или газеты со статьями о Листьеве прежде всего потому, что хотят знать: кто убил? Драма человеческой жизни таким образом превращается в угрюмый детектив с открытым финалом. То, что для самых близких — боль, получает реальную рыночную стоимость, становится предметом нелепейших спекуляций и слухов. Или, как сказал человек, бывший Листьеву самым близким: «Влада делают тем паровозом, к которому можно прицепить какой угодно вагон».

Эта книга — не психологический портрет и тем более не биография Владислава Листьева. Скорее, попытка дать слово тем, кто имеет на это все основания. В ней говорят люди, которые были (считались, казались) его друзьями. Люди, что называется, первого списка. Те, кто не мог не сказать, не вспомнить о Владе. За вычетом этого комментария — дальше только их слова. То, что они смогли или сочли нужным сказать, вспомнить, объяснить. В некоторых случаях сказанное говорит скорее не о Владе, а о самом говорящем, превращаясь в автохарактеристику. Ничего не поделаешь, таково свойство любых воспоминаний.

Кроме того, понятно, что список этот не полный. Как не может быть полной правда об убитом, следствие по делу которого не завершено. В таких случаях говорят: «Мы не претендуем на полное раскрытие темы». Какие уж там претензии, когда более пяти лет идет отвратительная околополитическая торговля вокруг имени погибшего человека.

Может быть, самая большая гнусность случившегося в том и состоит, что людей почти приучили уважать тайну убийства Листьева. Не личность, не дела, а вот этот морок недоговоренностей. То есть приучили с почтением относиться к чиновничьему произволу, непрофессионализму, продажности. Понимающий взгляд, кивок, умолчание — ну как же, мы-то с вами понимаем...

Что понимаем-то? Что именно, товарищ? Понимаешь — назови! Знаешь — ступай в прокуратуру.

Вместо внятного анализа и вещей, названных своими именами, — торговля да бесконечные мужики в пиджаках, объясняющие нам, что вот уже скоро, совсем скоро всех выведут на чистую воду.

Смерть сковывает, гипнотизирует. А насильственная - тем более. Многие, кто вспоминал Влада в этой книге, признавались, что испытывают странное стеснение говоря о человеке, личность которого, казалось бы, совершенно исключает скованность. Видимо, смерть смогла отомстить и таким вот образом.

Две пули тупоумных ублюдков повергли державу в шок и истерику. Все сразу решили: никого никогда не найдут — и сделали мрачные физиономии. Народ с пугливым почтением относится к тайне на крови. Словно неведомые убийцы перенимают что-то от обаяния своих жертв. Значительность. Значимость плаща и кинжала. И как-то упускается, что кто бы ни были кукловоды и режиссеры случившегося, они прежде всего неудачники. Бандиты - неудачники по определению, какие бы агрессивно-высоколобые доводы ни приводились. Не монстры это — с хищной улыбкой и стальным взглядом. И на самом-то деле вполне отчетливо проступает психологический портрет этой мутной суммарной «личности», взятой в кавычки: скучный портрет червивого человечка, думающего, что жизнь - это только череда отстроенных комбинаций и «разруливаний». Когда наши органы, по недоразумению названные «правоохранительными», наконец назовут истинных убийц Влада, думаю, многих ждет что-то вроде разочарования: как просто...

Если жизнь и прекрасна (в чем заверяют нас ответственные лица), то только тем, что сложна. Проста она для простых организмов. И в списке самых простых решений сверхпростое — убийство.

Есть что-то гагаринское в листьевской судьбе. В сущности, это всего лишь констатация. Если народы достойны своих правительств, то в равной степени - и героев. Героев, порой лишенных видимых признаков героичности. Полное отождествление с идеей прорыва превращает их в символы времени. В проблемы времени, в их болевые точки, Влад этого не избежал.

Гагарин, Листьев — тут речь не об уровне дара, а о каком-то неназываемом личном отзвуке в сердце. Не каждый ведь вспомнит отчество первого космонавта.

Осталось - Юра.

И Влад.

Оба улыбались. И оба взлетели. В эфире и тот и другой — по-своему — были первыми. Оба на небесах, и безвременно. Но видимо, не случайна эта интонация гибельности, которая всегда сопровождает любовь, или — скажем осторожнее симпатию народа. Чем светлее улыбка, тем безнадежнее финал, что ли? Или смерть уточняет жизнь? Не нами выдумано: для того чтобы полюбили «всеобще» — баловню и любимцу следует поскорее освободить любящих от своего присутствия. Угрюмая закономерность. Как-то нехорошо представлять немыслимо растолстевшего семидесятичетырехлетнего генерал-полковника в отставке Гагарина.

И даже смежные канонические характеристики почти любого удачника налицо: и «питие» присутствовало, и гусарство, и пресловутая «легкость необыкновенная».

То, что достоинства людей — продолжение их недостатков, в судьбе Влада сказалось наиболее отчетливо. Среди первых «взглядовцев» он многим казался самым понятным и усредненным.

Почти пятнадцать лет назад появилась эта странная передача с нелепыми молодыми людьми, бодро перебивавшими друг друга в кадре. Тогда это казалось не столько нарушением телевизионных канонов, сколько просто молодежной неразберихой. Да еще, пожалуй, юношеской упоенностью славой, желанием всякий раз выдать в эфир очередную порцию недозволенности. Это был спорт, сопряженный с тяжелейшими нагрузками, и раз от разу планка дозволенного поднималась, насильно удерживалась и вновь подскакивала вверх. И отношение к происходящему было почти как к спорту: ну, возьмут — не возьмут завтра? Листьев был тогда одним из... Полноправным членом команды без капитанов. Оттого, может быть, и выпадал поначалу из фокуса.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.