Заговорщики

Гладов Олег

Жанр: Современная проза  Проза    2014 год   Автор: Гладов Олег   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Заговорщики (Гладов Олег)

Редактор Анастасия Контарева

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Мужчина Которому Можно

Когда на обложках толстых цветных журналов я вижу фото этой безмозглой сучки, украшенной с ног до головы следами метадоновых инъекций, я смеюсь.

Я захлёбываюсь хохотом, читая заголовки рядом с её изображением.

Её называют «гей-икона ХХI века».

Для миллионов ортодоксальных лесбиянок она – пример для подражания. Борец за розовые идеи. Символ лесбо-фундаментализма. Из-за этого со мной случаются настоящие истерики.

А вот Фыла подобным не рассмешишь. Он вообще редко смеётся. Уж больно он серьёзный молодой человек.

Вообще-то, Фыла зовут Шил. Фамилия у него Шилов. Но он не может произнести свой nickname внятно. Потому что к 22-м годам лишился всех передних зубов. Трудно сохранить весь комлект из 32-х элементов в целости, если строить свою жизнь по известной книге Чака Паланика, защищать цвета своего клуба и грубить ментам.

Фыл – с детства не любит стоматологов. Поэтому автоматически игнорирует существование шипяще-свистящих звуков. В этом плане, как и в нескольких других, он – радикал. Поэтому фраза «что ты сказал, сука?!», в его устах звучит как:

– Фто ты фкафал, фука?!

А после – твою морду крошат кастетом, сделанным из четырёх гаек. И потом – у тебя тоже нет передних резцов, клыков и всего остального… Иногда у меня складывается такое впечатление, что Фыл хочет заставить как можно больше народа общаться на его – единственно правильном диалекте… Лингвист…

Фыл – сам как есть – приехал из Западной Украины. Он там был членом УНА УНСО. Это те безбашенные парняги, которые в сороковые годы бродили по лесам и под чутким руководством Степана Бендеры кромсали из своих «шмайстеров» юных советских солдат в пилотках с красными звёздами, а так же мирное население.

В общем, романтическая история (вкупе с условным сроком за избиение ливанца) в запасе у Фыла была. А мы с ним стали свидетелями другой story.

Но – обо всём по порядку.

За десять лет до описываемых событий на другой стороне земного шара вечно грязный сиэтльский парень по имени Курт одним удачным выстрелом отправил себя в вечность. Чем не удивил меня. Я к тому моменту почти разучился удивляться. Но мне было далеко до Готье. Который в год, когда вся страна пела и знала «Звезду по имени Солнце», услышав от заплаканной соседки «Цой умер», спросил:

– А кто это?

Миха Готье и сам уже не помнил, откуда взялась эта странная приставка к его имени. Странной она была ещё и потому, что ни внешне, ни внутренне Миха на известного модельера не походил. Хотя бы потому, что если представить будто модельер – это человек создающий и созидающий, то Миха Готье – потребляющий и разрушающий.

Познакомились мы при весьма странных обстоятельствах. Во-первых, я проснулся от собственного храпа в незнакомой квартире. Во-вторых, несмотря на вонь во рту и похмельное гудение черепной коробки, я сразу определил для себя, что квартира – мудацкая из-за абсолютно мудацких васильков на обоях. Я приподнял свою гудящую, как барахлящий кондиционер, голову и понял, что лежу на диване. И не один, а рядом с каким-то спящим телом. Напротив меня, усевшись на полу и скрестив голые ноги по-турецки, сидела неестественно бледная брюнетка в майке с надписью «Жопа смотрит телевизор». Она держала дымящуюся сигарету в картинно отведенной правой руке и смотрела прямо мне в глаза.

– Привет, – со второй попытки произнес я.

– Пу-у-у… – не меняя выражения лица, издала она странный звук, чрезвычайно похожий на взлёт бомбардировщика в дешёвой 8-ми битной игровой приставке. В американских комиксах подобное дело обозначается как «PO-O-ОW!!!».

Пепел с её сигареты упал на ковёр. Тело, лежащее рядом со мной, скрипя диваном, повернулось и явило помятое лицо. Щуря пронзительно голубые глаза, его обладатель некоторое время рассматривал меня, а потом, отвернувшись, произнёс чрезвычайно четко, но с непонятной интонацией:

– А это ещё, бл*дь, кто?

Это и был Готье.

Потом в анабиозном состоянии сидя на кухне и прихлёбывая дерьмовый кофе, мы пытались склеить смутные обрывки памяти и понять, в каком клубе мы познакомились, как доехали сюда, когда успели выпить 0.7 «Столичной» и кто наблевал в коридоре. Последнее выяснилось сразу. По засохшей корке блевотине на моём подбородке. Я даже слегка смутился и хотел убрать деяние желудка своего, но Готье равнодушно пожал плечами и, закуривая, произнёс:

– Забей… – чем, конечно же, мне сразу понравился. Потому как, находясь в состоянии «добро пожаловать в этот говёный мир обратно», меньше всего хочется убирать лужи блевотины. Пусть даже своей собственной.

Равнодушие Готье тщательно выпестовано и простирается на все виды человеческой деятельности. Он ест, спит, курит марихуану и, подозреваю, даже трахается с редкостным равнодушием. Можно было бы спросить у его подружки, но эта бледная как снег, вечно укуренная в хлам бабёнка, которую Готье называет Жу, вряд ли ответила бы. Иногда мне кажется, что количество каннабиола в её организме превышает все допустимые нормы. Думаю, что годам к тридцати она сможет обнаружить, что между ней и окружающим миром существует какая-то взаимосвязь.

Вот в такой вот компании – Фыл, Готье и Жу – я встретил четвёртый год нового тысячелетия. Всю предыдущую осень мы вечерами блуждали по боулингам. Спали до обеда в той самой квартире с васильками на обоях, принадлежащей Жу. Хозяйка из Жу была никакая: мусор просто собирался в полиэтиленовые мешки с логотипом маркета, в котором она когда-то работала, и выносился на балкон. Древний, но действующий пылесос «Ракета» мрачно стоял за диваном, густо покрытый той субстанцией, которую ему следовало в себя всасывать. Разлитое поза-позавчера пиво медленно высыхало на полу. Линолеум отказывался его впитывать. Поэтому кроссовки липли подошвой и при ходьбе издавали чавкающее «плят-плят-плят». Как будто наша обувь методично шёпотом повторяла слово «бл*дь» с кавказским акцентом.

Потом мы шли завтракать. В тот самый маркет, где когда то работала Жу. Какой из неё продавец и как долго она пробивала чеки на кассе, я слабо представляю. Зато она знала одну замечательную вещь: отдел, в котором не работала камера. На полках тут лежали только «х*икерсы». Это и был наш завтрак. От «х*икерсов» пучило живот и болели нездоровые зубы с давними дырками от выпавших пломб. Фыл по этому поводу матерился, грозился набить морду, а потом вовсе перестал ходить с нами и оставался курить снаружи. С его чрезвычайно неполным набором зубов поедание шоколадных батончиков с орехами превращалось в трагедию. В личную трагедию Фыла.

Возможно, именно поэтому в самом начале января, он занял денег у кого-то из своей хохловской диаспоры, сидящей в ларьках возле «Митино», и совершил поступок, которым нас просто расплющил. Взял и вставил себе зубы. Все недостающие.

Несколько дней над ним в маленьком стоматологическом кабинете колдовали обходительные азербайджанцы. Когда он появился из подъезда с небольшой вывеской, сообщавшей, что «стомат. кабинет» именно здесь, мы – ждавшие его и озябшие под противным ветром, несущим мокрые хлопья снега, – сразу уставились на его рот.

– Ну покажь… – после продолжительной паузы сказал Готье.

Фыл показал.

– Пу-у-у-у… – взлетел очередной бомбардировщик в 8-ми битном мозгу Жу.

– Даже не удобно что-то после этого добавить, – наконец произнес я.

Иногда для разнообразия я возвращался «на базу» : место, отмеченное в карточке временной регистрации как моё жилище. Предпоследняя станция по зелёной ветке, а потом ещё три остановки на автобусе. Когда-то здесь было ПТУ, готовившее будущих сварщиков, бульдозеристов и крановщиков. От него остался «полигон» – несколько ржавых скелетов бывших когда-то пособиями для практических занятий, учебный корпус, в котором шёл непрекращающийся ремонт и общага. Общагу не ремонтировали. Просто вынесли лишнюю мебель из комнат, в которых когда-то жили петэушники, покрасили пол в фойе и повесили табличку «гостиница». Здесь вроде как мой дом. «Пионерлагерская» кровать с железной сеткой, стол, два стула. В покосившемся шкафу, кроме рюкзака с моими футболками, полупустая пачка папирос с табаком, пахнущим хозяйственным мылом, и чёрно-белая фотография. Память о бывших хозяевах комнаты. Я долго силился понять, кого же мне напоминает тётка на этой слегка пожелтевшей фотке. Потом вспомнил. «Рабыня Изаура». Мда. В тот день, когда вся страна смотрела последнюю серию этого ужасающе длинного кинофильма, я с двумя одноклассниками залез на чердак женской бани. Зря. Все сексуально-привлекательные женщины союза были в тот вечер у телевизоров. В душе мылась только одна банщица – родившаяся, наверное, до Второй Мировой. То зрелище иногда ещё посещает меня в глухие ночные часы… Туалет в конце коридора. Из его окна видно ещё одно строение, находящееся на территории бывшего ПТУ, – спортзал. Его выкупила какая-то сеть фитнесс-клубов и устроила (в некогда унылом помещении с лозунгом во всю стену «нет прекраснее одежды, чем бронза мускулов и свежесть кожи») крытый теннисный корт. Отсюда, из туалета, не видно, что там происходит внутри. Ради чего каждый вечер к зданию подкатывают «бумеры» и «мерседесы». И из моей комнаты невидно. Потому что окна спортзала почти целиком закрыты белыми пластиковыми щитами. Остаётся небольшая полоска прозрачного стекла по самому верху. Там, скрытые от посторонних глаз, толстые дядьки с ракетками за туеву хучу денег бутсают друг другу мячики. Я знаю это, потому что мне известно, откуда нужно смотреть, чтобы было видно происходящее внутри. Нужно выйти на улицу, перейти бывший плац для начальной военной подготовки, зайти на «полигон» и влезть на некогда действующий образец мостового крана. Если сесть по центру этой громадной и ржавой махины, можно прямо под собой увидеть примерно половину зеленеющего искусственной травой корта.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.