Трагедия деревни Мидзухо

Гапоненко Константин Ерофеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Константин Гапоненко

ТРАГЕДИЯ

ДЕРЕВНИ

МИДЗУХО

Человечество постоянно делает одну и ту же ошибку, считая, что одни его ча­сти лучше или хуже других.

Бертран Рассел

Приехал я на Сахалин в сентябре 1951 года. Здесь получил про­фессию учителя и значительную часть своей трудовой жизни про­вел в стенах небольшой Пятиреченской восьмилетки, где препо­давал историю. В меру своих сил и способностей я помогал де­тям познакомиться с историей Греции, Рима, средневековой Евро­пы, уразуметь процессы, способствующие становлению государ­ства Российского.

То была старина, а за окнами школы, несмотря на эпоху застоя, шла быстротекущая жизнь. Мы приобщались к важнейшим собы­тиям поселка, района, области, страны, записывали воспоминания людей старшего поколения. В школе возник даже небольшой му­зей, куда ребята приносили различные экспонаты. Особенно по­везло разделу, посвященному короткой августовской войне 1945 года. Мы не раз выезжали на Камышовый перевал, на станцию Николайчук, где шли скоротечные бои, бродили по сопкам, рас­капывали старые японские окопы, пополняя найденными гильза­ми и поржавевшими стволами винтовок стенды. В самом Пятире­чье от той войны остались в нескольких местах солдатские моги­лы. Позже там установили памятник, а мы посадили деревья. Те­перь там качают вершинами высокие ели и сосны.

К нам приходили и даже приезжали с материка участники боев, первые переселенцы, рассказывали, как обустраивались тут на но­вом месте, как соседствовали с японцами и корейцами. Интерес­ное время тогда было на Сахалине!

Иногда я делал публикации о наших краеведческих новостях в городской газете. Видимо, поэтому в 1987 году мне предостави­ли возможность познакомиться с материалами о трагедии, случив­шейся в деревне Мидзухо летом сорок пятого года, когда в Мао­ка (сейчас это город Холмск) высадился советский десант и начал продвижение в глубь острова. Мидзухо от нашего Пятиречья все­го в двадцати километрах. На мой рабочий стол легли три объеми­стых тома следствия и суда над виновниками трагедии. Чем вни­мательнее я с ними знакомился, тем больше вопросов вставало передо мной. Сначала я взялся воссоздать картину событий, для чего сухой стиль протоколов пришлось переложить на разговор­ный язык. При этом я не отступал от документов, а там, где до­кументы оказывались убедительнее, уступал им место. А вот объ­яснить истоки и причины трагедии оказалось затруднительно. К стыду, обнаружилось, что о Корее и корейцах, с которыми я живу бок о бок много лет, я мало что знаю.

В былые годы учебные классы Пятиреченской восьмилетки посещало немало детей корейской национальности, с их родите­лями у нас складывались нормальные отношения. Я заимел сре­ди них добрых знакомых, хороших соседей, личных друзей, неко­торые стали мне людьми дорогими и близкими. Бывало, я пытал­ся проникнуть в их историю, но они решительно отмахивались от моих вопросов.

У корейцев вырастало поколение за поколением, не знающее родного языка, родной письменности, своей истории. Принято было считать, что корейцы у нас в стране нашли свою вторую ро­дину. Чем больше они становились советскими, тем меньше нуж­дались в думах о прародине. Молодежь поступала в училища, тех­никумы, вузы, дипломы позволяли устраиваться на работу по спе­циальности, энергия и предприимчивость выдвигали их на руко­водящие должности. Учителя, врачи, агрономы, зоотехники, ин­женеры, моряки, рыбаки, нефтяники, шахтеры – нет отрасли на­родного хозяйства, где бы не было толковых специалистов из чис­ла корейцев.

Между тем в стране произошли разительные перемены, нала­дились тесные связи с Республикой Корея, в школах и вузах ста­ли изучать корейский язык, историю страны. Нашлись спонсоры, профинансировавшие издание моей книги. С той поры прошло двадцать лет. Что-то в том издании меня не удовлетворило, и по­требность в переработке стала необходимостью.

За дело взялся «Смерш»

Командование 2-го Дальневосточного фронта, чьи войска осво­бодили Южный Сахалин в 1945 году, уже осенью столкнулось с массой трудностей. Нам досталась значительная территория, на которой было проложено семьсот километров железнодорожных путей, в крупных населенных пунктах построено девять бумаж­ных фабрик, в сопках пробурены шахты, из чрева которых извле­кали свыше полутора миллионов тонн угля в год. Работали дере­вообрабатывающие комбинаты, мебельные фабрики, консервные, кирпичные, мыловаренные заводы, механические мастерские, вдоль побережья размещалась уйма мелких предприятий, а по распадкам группировались крестьянские дома. Требовалось, что­бы предприятия работали, учреждения функционировали, в кре­стьянских хозяйствах осуществлялся уход за скотом, дети обу­чались в школах, врачи лечили больных. Между тем в наличии имелось лишь японское гражданское население, до смерти напу­ганное вторжением войск армии-победительницы.

И наши весьма настороженно относились к японцам. Соответ­ствующие органы были убеждены, что японское командование оставило на Южном Сахалине широко разветвленную резиденту­ру. И совсем не случайно ночные пожары омрачали золотую саха­линскую осень. С наступлением зимы чаще заполыхало в жилых домах, на промышленных предприятиях.

Архивы сохранили протоколы совещаний, на которых обсуж­дались острейшие проблемы повышения бдительности. 28 февра­ля 1946 года на собрании партактива Маокского района начальник отдела НКВД тов. Румянцев наставлял присутствующих: «Неко­торая часть японцев, бесспорно, враждебно настроена против нас, имеются случаи, когда японцы ведут себя вызывающе». Через ме­сяц на закрытом совещании при начальнике гражданского управ­ления области о бдительности заговорили громче. Левин, на­чальник гражданского управления города Хонто, предупреждал: «Вопрос бдительности очень остро стоит в условиях окружения японского населения, враждебно настроенного по отношению к нам… Мы ничем не гарантированы, что они в любое время не всадят нож в спину».

Однако, вчитываясь в документы того времени, испытываешь некоторое смущение. В выступлениях с мест не приводилось никаких конкретных примеров диверсионно-террористической деятельности, зато большинство ораторов говорили о массовых фактах хищения сетей, рыбопродукции нашими рабочими, жа­ловались, что военные ведут себя в отношении советских граж­дан как завоеватели, что среди наших работников нет настоящей дисциплины как на работе, так и в быту, что пьянство, картежная игра, хулиганство становятся настоящим бедствием. Сам Румян­цев вынужден был признать: «Среди русского населения имеются факты проявления хулиганства, пьянства, мародерства, краж. У японцев забирают вещи, настраивают японцев против нас». Бро­салось в глаза, что обстановка на местах складывалась исключи­тельно благоприятно для всякого рода подрывной деятельности. Левин говорил, что банк в Хонто не охраняется. Непомнящий из Маока сетовал, что в городе на ночь остаются без охраны многие предприятия и учреждения. В городе Отиай, признавал Чумачен­ко, на охране объектов стоят японцы. Летынский из города Тома­ри представил такую картину: на всех предприятиях имеется до шестисот человек японского инженерно-технического персонала, все делопроизводство ведется на японском языке, переводчиков нет, и кто знает, что они там пишут.

Удивительно: неохраняемый банк никто не ограбил, ни одно предприятие в Маока не пострадало от любителей наживы, тома­ринские инженеры не сговорились, чтобы вывести все предприя­тия из строя.

А пожары чаще всего случались из-за нашего разгильдяйства и пьянства. Хватил на ночь стакан неразведенного спирту, завалил­ся спать с горящей папиросой, а потом выскакивает в исподнем на улицу (если успеет выскочить) и орет: «Политическая диверсия!» Разумеется, нельзя исключить вредительские поступки отдельных отчаянных голов, но в архиве не удалось найти ни одного дела о поджигателях.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.