Иви. Повествование о происходящем прямо сейчас

Шмаков В.

Жанр: Философия  Научно-образовательная    2012 год   Автор: Шмаков В.   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Иви. Повествование о происходящем прямо сейчас (Шмаков В.)

Всеволод Сергеевич Шмаков Тула, осень, 2012 год *** И В И роман-притча, или – повествование о происходящем прямо сейчас с о д е р ж а н и е : эпиграф-пролог – ДОРОГА К ГОРИЗОНТУ……….2 1 ТРИ НОЧИ……….5 2 ЗАЛ ОЖИДАНИЯ……….33 3 ЖЕНЩИНА……….51 4 У ОБОЧИНЫ……….60 5 МУЗЕЙ……….108 6 ОТШЕЛЬНИК……….131 7 ПЁС……….170 8 ТЕАТР ПИСЕМ……….188 9 КАЛЕЙДОСКОП……….219 10 МАЛЬЧИК, КОШКА, ЧЕТЫРЕ СТЕНЫ, ПОЛ И КРЫША……….243 э п и г р а ф – п р о л о г К-ПШС ДОРОГА К ГОРИЗОНТУ 1 «Я не настолько богат, – сказал Кузнечик, – чтобы искать сухие слова на берегу дождя.» Но потом – усомнился. – Так! Так! – закивали жёлтые человечки. – Так! Так! Так! – закивали жёлтые человечки. – Эй! – закричали жёлтые человечки. – Качать Кузнечика! – закричали жёлтые человечки. – О-о! ... И подбежал к Кузнечику жёлтый человечек. И преклонил жёлтый человечек перед Кузнечиком ко- лено. И подбежали к Кузнечику жёлтые человечки. И были – да! – чистыми их щёки и пальцы, – не было ни на щеках, ни на пальцах пятен печали. И жёлтым оказалось утро, и день тоже – жёлтым. Но сквозь жёлтое – то, что желтизну рож- дает. «...То, что качнулось из цветка – цветок. Узнают ли друг друга? Не разминутся ли? Да: им ли не узнать друг друга? им ли разминуться?»... И коснулся Кузнечик губ Океана струнами светлых ног. И спросил: – Кто рядом с тобой, о Океан? И Океан ответил: – Ты. О!: удивился Кузнечик, удивился Океан. Все удивились. «...там белый песок, и возлежат на песке дивные добрые устрицы, упёршись локотками в тимь- ян и бархат. Там льются пантеры и искры от всякого места; где прежде замков и печатей было толпленье – льются пантеры и искры, и многое льётся иное. ...там белый белый песок... там нет печали...» 2 «Мы переползаем из пункта А в пункт Б, и повсюду стоят сторожевые псы с перламутровыми глазами. Псы смотрят на нас... Псы кивают нам вслед... Псы отмыкают пасти, высовывают длин- ные – бесконечно длинные – языки из мягкого пламени и полыни, норовя приласкать дрогнувший за нашими спинами воздух. Они уже соскучились. Затосковали. ...Мы оглядываемся. Мы машем шляпами и кричим псам, что мы вовсе их не покидаем, что мы никуда не деваемся, – просто: мы мчимся по кругу, из круга, в круге; мы норовим залечить круг, и именно поэтому так грозно рычит наш локомотив, так грузно, так громко перестукиваются вагоны. ...Мы оглядываемся. Мы замечаем: наши колёса – наши замёрзшие лапки – мчат-переступают по мягкому пламени и полыни... по рекам... по льдам и туманам... по отбликам разных имён и бликам желаний. И очень не- спешны мы, и очень спокойны. Так замечаем: мы знаем куда идём; нам известна наша дорога.» Улитка смеялась целых три дня, а на четвёртый сказала: – Уф-ф... – Вот как! – вскинулся Сизый Журавль. – Именно так!?... вы не ошиблись? – Ну откуда же мне это знать? – искренне удивилась Улитка. – Откуда? – хмыкнула; смешливо вскинула брови. – Ошиблась... не ошиблась... Вот чепуха! – Не скажите, голубушка, – осержено возмутился Журавль. – Вот... – он махнул крылом в сторону звёздного неба, – мы все смотрим на вас, все ждём ваших указаний! – Ну ничего себе... – прямо-таки обалдела Улитка. – Вот-так-так! – Да-да, – назидательно произнёс Журавль, – именно так: ждём ваших указаний. – ...А может, не стоит? – робко и грустно попросила Улитка. – Стоит, – твёрдо ответил Журавль. Утром, пока все спали, Улитка собрала свои пожитки и поползла... поползла... поползла... «...Тот, кто уползает-ползёт в сторону одиночества, – неизбежно встречается сразу со все- ми, со всем. Разом. ...Больше в той стороне никого нет, ничего нет... ...А может и есть... Вот.» Тысячу раз зачищали эту чернильную надпись всевозможными моющими средствами, но она всё равно проступала – какое-то время спустя или сразу – вновь. И по-прежнему – проступая вновь – она была всё такой же неопределённой, такой же расплывчатой и недосказанной. Ну что ты тут поделаешь! – так и бывает. А тем, кто соприкасался с надписью, хотелось хоть какой-нибудь определённости. Может быть потому, что они больше не могли – хоть взорвись! – без определённости жить... а может быть потому, что определённость, в отличие от неопределённости, легко поддаётся зачистке даже при наличии отсутствия моющих средств: р-раз...» Очень трудно голубям и синицам добывать деньги. Они так заметили: у людей есть деньги – и им с большой охотой в разных местах меняют день- ги на хлеб. И люди лопают хлеб вдосталь. Даже зимой. А что же голуби и синицы? – на них смотрят снисходительно и с пожатием плеч; знают: у этих типов в перьях нет денег. Очень трудно голубям и синицам добывать деньги. И хлеб. – Видел ли ты когда-нибудь берега своего острова? берега из влаги и шёлка...? – Нет, – ответил Путник. «...Я иду по снегу. Я шепчу снегу своё имя, и снег – снег! – отвечает мне, и называет имя своё. Мы шепчем, шепчем друг другу свои имена. Наш шёпот возносится, наш шёпот восходит повсю- ду... Он замирает-трепещет где-то там, на самых верхних границах... Шёпот сливается- сплетается в ноту одну, верную, указующую на данность родную: мы шепчем друг другу свои име- на... мы шепчем друг другу одно и то же имя... у нас одно имя... мы – одно.» Я иду по снегу. Я иду по снегу голый. Я только что родился. Мне не нужна одежда и пища; я не собираюсь – нет! – брать-губить чью-то жизнь (жизни...) взращивая свою. Мне не нужны слова. Мне не нужны начало и конец. ...Но это вовсе не означает, что мне ничего не нужно, – мне нужно ВСЁ, всё-всё-всё – имеющее одно имя. Да. Светлая песенка... – радужный мячик, пляшущий по небосклону... одинокое золото на подбо- родке ветра... мир и ласканье. Ты любезна мне, и всякому ты любезна, – от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? «...Когда я сидел на берегу реки, некая рыба шепнула мне: – Малыш, там, – рыба махнула плавником, – неподалёку отсюда, есть гора. Эта гора – ты. Я пошёл туда, куда показала мне рыба. Я нашёл гору. И она оказалась мною. Клянусь! – она оказалась мною.» Это просто океан... Просто белая вода... Это просто океан изо льда... Он из жёлтой мостовой приподнялся надо мной, и – качнулся над моей головой. Он стонался, он рыдал, он смеялся, лепетал... и – качался над моей головой. ...Вот представьте: океан – к вам! «Неужели это нам!?...» – вам! Это попросту – подарок. Это попросту – подарок. 3 Нежность, где ты? ...Почему-то (ох...) с трудом отыскиваются листки с номерами телефонов, с адресами... И вечер ввисает-впрыгивается в жилое огромным арбузом, надлопнутым и глубоким...; он – вот; он вер- тится, вытрескивая-мельтеша из себя – минуты, часы, годы... и нет ничего окрест, что не верте- лось бы вместе с ним... возможно – всегда; всё вертится вместе с ним... вокруг меня... вокруг нас... Кажется: апрельская колыбель поднялась над городом; город в себя вобрала, впитала...; рас- плеснулась широкими рукавами над миром – Миром-Городом. Вот как! (Скажите, что вам стоит посмотреть в глаза котёнку, шагающему по лужам? что вам меша- ет? ...Ну уж не котёнок же вам мешает, верно ведь...) Мы с вами шагаем по лужам и не заглядываем друг другу в глаза, нет, – даже не задумываемся о такой возможности. Мы переступаем через опавшие листья, через реки, через страны и миражи, иногда – спотыкаясь, но – не роняя взгляда, спотыкаясь лицом целокупно. Вот как... Потому что – умеем, и умение это далось нам легко. Так: ...... (но здесь – пауза) ...я пошёл в ванную, открыл кран, и из него хлынул Род Человеческий вперемешку с дождём... 4 (Я из снега, как из родины, вышел, и направился в сторону горизонта. По дороге многие мне встречались, так говорили: – «Горизонт на плечах твоих – пыльцою и смехом! Стоит ли дальше идти? быть на этой дороге? – оставайся с нами! ...Что тебе стоит? – замри и останься!» Но я не замер – нет! – не остался, – направлялся в сторону горизонта. И чем дольше и дальше шёл, тем, конечно же, ближе и ближе придвигался. Близко-близко! Нос к носу... ...Даже если я не про- двинулся и на пол-улиткиных-шага, натужно шаркая-скрежеща индевелыми зубцами подошв, всё равно!: всё ближе и ближе. Теперь – приближаясь... ...Вот: здесь. ) «Некая устрица брела по берегу океана в милую-милую сторону. В той стороне, куда брела уст- рица, цвели каштаны, тренькал дождик в асфальт, плясали по крышам коты и грелись на карнизах голуби... ...и – дальше, дальше! ещё и ещё дальше, – туда, за ширмы, отделяющие всё, что она могла пройти и увидеть, от милой стороны. Ей было трудно, – её так и тянуло обернуться. Ей было тяжело, – её манило вернуться в океан; бежать, бежать от берега-дороги!... Устрица всхлипывала, устрица кого-то звала, роняла вещи, падала. Устрице казалось, что она вот-вот сойдёт с ума, и даже (и это её капельку утешало, было приятным, близким, добрым), возможно, умрёт. И вот в тот момент, когда ей стало совсем-совсем трудно и совсем-совсем тяжело, – неожи- данно, в безмолвии и простоте, разверзлись – перемешивая, удивляя – земля и небо и светила и оке- ан. И из чудесных разверстий-дверей хлынули к изнемогающей устрице стайки каштанов, крылатые колокольцы дождей, необижальные радужные хороводы голубей и котов. Они подхватили – кружась, хохоча – обрадованную устрицу на руки, и понеслись, понеслись как можно скорее, горсточками тре- пета и надежды, к милой стороне. ...Вот они уже и там. Уже там.» «Мальчик, мальчик мой...» Я наклоняюсь (я совсем маленький, крошечный, немногим выше белки) низко-низко... далеко... ...Далеко-далеко внизу раскинулись огни города. ...Но – далеко. Нужно было наклониться, вытрё- пывая – растяжкой костей, мышц, кожи – края рубахи из-под бедренной обтяжи штанов – нижась, нижась – солнышко-лицо, – нижась, нижась, – стараясь, чтобы только за солнышко его и приняли, только за солнышко-солнце. Или вообще – упасть на колени, намокая камневыми крошками и пылью, намокая предместьями города; каждым штрихом – вот-вот – рябь, но вместе – небо. (Да, ты по- нимаешь: сделать это ты мог только тогда, когда был горизонтом, и вспомнить это ты смо- жешь только тогда, когда вновь горизонтом станешь.) Мальчик, мальчик мой... Милый, милый мой, что это? – будто бы город покрылся пухом и тишиной... И я – топочу, зары- ваюсь в пух подошвами, пятнаю пух цепочкой мелких следов. Я по-всякому здесь. Я здесь почти что всуе, но уходить-покидать – нет, не собираюсь, – надеюсь, что будет иначе, что образуется всё, что... Милый мой, милый, что же это такое? Откуда – за что? – милость, милость такая? Запроки- нешься – не вобрать, – а и нет печали. Распластаешься – руками и сердцем объятия не осилить, – да не грущу, стараюсь. Мне б выть, скрежетать зубами, но нет – весел, весел... Милый мой, милый! – остров далёкий – тот самый остров! – краями острыми ударяет в рёбра мои... бьётся! бьётся птица чудесная! – зовёт, настаивает... Милый мой, милый мой, что это?.. Зима... «...из города – песок. Из грозди урагана – песок и город. Я почти пришёл. И здесь увидел смятую равнину, где тени дел, деревьев и огней обвязанны кир- пичною стеною и сжаты в узел. Я расплёл его... Я подобрал серебряные смехи и выстелил дорогу к горизонту. ...Но: показалось... Я пришёл, пришёл. И те, кто рядом – тоже. И теперь... ......» Зима. Я удивляюсь. Я молчу. Я говорю. Мне сразу отвечают. И возникает некий разговор, которому возникнуть было нужно. И вновь молчу. И мне молчат в ответ... : Мы говорим. Мы долго говорим... Мы говорим и нынче ТРИ НОЧИ 1 п е р в а я н о ч ь «Иви! Иви! Иви!» ...А исполнилось ему ровно шесть лет. Вот именно!.. Шесть... – шесть... – шесть лет прошло с того удивительного дня, как он, мучаясь и ничегошеньки не понимая, покинул место, где в течение девяти месяцев обрастал-заворачивался плотью и предвзято- стью. Так: выцепило его душу, стиснуло, и бесчисленное множество розовых тёплых комков облепило её, утяжеляя и растворяя. ...Так началась его очередная жизнь, – щелчок двустороннего рубильника, свист и эхо. ...А на пироге было ровно шесть свечей. Они теплились, уютно допрежь угнездившись, над бугри- стой шероховатой равниной слоёного теста, крема и ягод; поблёскивали – намекая, дразня, прибли- жая... – в зрачках собравшихся за круглым деньрожденьевым столом. И собравшиеся, как бы отталки- ваясь, как бы отцепляясь от заливистых, острых, пронзительных язычков пламени – вскакивали, истяги- ваясь по очереди, и по очереди же, но – шумно, в перебив друг другу, поздравляли маленького име- нинника, желая ему: «Эй, малыш, расти здоровым и сильным!..» «Расти большой!..» «Расти удачли- вым, это тебе понадобится!..» «Расти красивым!..» «Слушайся родителей!..» «В школу пойдёшь, так чтоб – отличником! понял?..» «Будь умным! Помни, что ты – человек, а не какая-нибудь блоха. Это – обязывает. Гордись!..» И т. д. и т. п. ...Впрочем, бабушка – укладывая его, объевшегося, в постель – шепнула: – «Желаю – ох, крепко-крепко желаю, Ивушка! – чтобы сбылись все твои истинные желания; все, что известны тебе и все, что не известны. А хотенья зряшные – так чтоб отсохли-усохли- отвалились!» – «Ну, если там что-то усохнет и отвалится, – прошептал в ответ полусонный Иви, – то му- сору будет! – о-го-го! Ругайся не ругайся – сплошная помойка...» – «А я подмету, внучек, – сказала ба- бушка, легонько шлёпая болтуна по затылку. – Возьму веник, совок и – подмету. Чисто-чисто будет!» Она укрыла Иви до ушей одеялом, выключила свет и побрела-поторопилась на кухню – помогать Иви- ной маме мыть послепраздничную посуду. (А тарелки: звяк-бряк! Будто б плещутся колокольцы по небосводу. Будто б заря окунулась в моло- ко, потянулась-выгнулась кошечкой... догадалась о чём-то. Так бывает.) Прежде чем заснуть, – Иви вспоминал... и ещё раз вспоминал... и ещё...: он не хотел задувать пля- шущие над свечками огоньки... А взрослые – смеялись и урезонивали... А он – разревелся и убежал. Иви чувствовал тогда – так отчётливо, так ясно! – что огоньки эти – живые, и что нет у него права всеми своими шестью годами вот так взять и смять шесть крохотулечных сияющих жизней. ...Это как – убить, что ли!? Вот ещё!.. Ну ничего себе!! Так и не стал задувать, и в обход – никому задувать не поз- волил; все сидели, все терпеливо ждали пока свечки погаснут сами собой, догорят до корешочка. …И – догорели. Он посопел, поворочался с боку на бок, прижал-обхватил покрепче плюшевого ушастого зайца… уснул. (...О, крылья были белые-белые-белые!.. и даже ещё чуточку белее... и во всём этом – белизна: в полный опор, в опрометь – белоснежье... Сон...) ...Он проснулся глубокой ночью. Проснулся напрочь, сразу; сел, обжимая руками колени, сдвигая плечи; насторожился: в доме кто- то был, кто-то, помимо бабушки и мамы, спящих в соседней комнате, и этот КТО-ТО – здесь, рядом… он стоял за дверью Ивиной комнаты. Широко распахнув глаза, затаив дыхание, Иви не отрываясь смотрел на дверь. В нём – сию секунду! – было сразу всё: испуг... волнительность... бесшабашность... весёлость... замирательность... И ещё много чего, что, пожалуй, и разбирать не стоило (разберёшь – и как с этим быть? а?). Дверь дрогнула. Потихонечку, полегонечку – капельку поскрипывая, малость хрипя – отворялась... отворялась... всё шире и шире... Иви смотрел, смотрел, смотрел. Дверь ползла, ползла... ...Ветер! Сильный порыв ветра наотмашь дораскрыл дверь. Он пах смородиной и дождями, бурным апрельским морем, небом, радугой, лунной шерстью... Ветер заскакал-запестрился беспечным котён- ком, – по всему, по-во всюду – везде, где только находилось место его лёгким тающим лапкам. Ветер! Ветер! Ветер! И там – за ветром – силуэт разомкнутых крыльев, белых-белых! Сапфировый взгляд... Взгляд – подарок. Всю растормошенность Иви, всю перепутанность, весь фейерверк ощущений, волнений, мыслей – слизнуло, рассеяло. Будто бы и не было ничего! а – так: мальчик-струна, расположенный между землёй и небом. Ни смысла, ни явности, – ничего, но – готовность (уже!), но – сила. Крылатая белоснежность не была страшной. Крылатая белоснежность не была чужой и нелепой. Иви пошевелился. Иви медленно – медленно... – сдвинул в сторону одеяло и встал. Рубчики половика под ступнями – шероховато-приятные, прохладные, очень и очень знакомые. Это придало бодрости, придало уверенности, качнуло маятник открытости и любопытства: живее, живее... быстрее! Стал интересно (хотя и всё равно – немножечко жутковато). – Слушай... а ты – кто? – Иви подшмыгнул трусики и зябко повёл плечом. – А?.. – Слушай... Слушай... Ну и чего вскочил? Одеяло тяжёлое, да? – Нет... – Значит, зацепился ушами за подушку, и – свалился? – голос Существа казался озабоченным, но из озабоченности – искорки лёгкого живого смеха. – Ну вот ещё! – Иви так возмутился, что позабыл даже о любопытстве. Чуть-чуть… – Ага, как же!.. – Иви, Иви, не сердись. Не обижайся, Иви. Это была шутка. Всего лишь несколько – уже забытых – слов, между теми, кому давным-давно пора познакомиться. – Существо фыркнуло. – Давным-давно! – Существо капельку помолчало. – ...Ты хочешь знакомиться, Иви?.. Иви хотел знакомиться. Существо, несмотря на некоторую насмешливость, ему очень понравилось; даже немножко больше, чем очень. Как-то просто становилось рядом с ним, легко, спокойно. Чем-то веяло от него, и это «чем-то» – было ослепительно прекрасным и невероятно родным. – Я – Иви... Существо поклонилось. – А я – Большая Белая Птица... а может – Рыба... а может – Зверь... А может – всё вместе! ...А? Как ты думаешь? Так и познакомились. ...Правда, Иви не очень понимал, что – познакомились; ему казалось, что он знает это Существо все- гда-всегда, и нынешнее знакомство – всего лишь встреча, всего лишь узнавание после долгой дальней разлуки... Может час прошёл, или – два. Может быть – прошёл век. Но – вышагнула Большая Белая Птица-Рыба-Зверь в окно... в ночь. А напоследок – махнула крылом. И забыл Иви о встрече с Большим Белым Существом, и о том что было после – забыл. Только: ти- шина, беготня древесных теней по стенам и потолку, а сквозь это – странное ощущение осознанности, ещё не проявленной, не вылупившейся, не очерченной вдосталь. Иви шагнул к стулу, стоявшему возле коробки с игрушками, и сел на него. Так захотелось. Замереть. Напружинить пружиночки. Не двигаться. Не...... «Иви, Иви...» – А...? – колыхнулся, приподнял брови. ...То ли шёпот пришёл извне, то ли сам он шепнул из просевших древесных изломин и сам же услышал. Но... «Иви, Иви...» (А имя это – «Иви» – признакомилось с ним так: Видете ли, Иви не повезло. Не повезло, как и большинству других мальчиков и девочек: как только он родился, его сразу оименовали чужим именем. Вот так. (Не имеет значения, что это было за имя. Никакого! Мало ли имён...) ...И Иви мучился. И Иви страдал хронической неуютностью. А когда его по имени окликали, то не всегда понимал, что окликнули – его... Да. «Ну что это такое, – думал Иви. – Ну разве так можно!? Какой же я – никакой, что ли? ...Ну и ерун- да!!» …Однажды, рано-рано утром, мама вела его в детский садик (как обычно). Долгая, долгая дорога, полная интересов и зыбких раздумий. И камешков. И бабочек. И всяких там разновсяких прохожих. ...О, на такой дороге, если ходить по ней изо дня в день, многое можно понять и увидеть, а также – многому удивиться... на многое закрыть глаза. Вот и теперь он закрыл глаза. (Ничего не видно, но – звуки, звуки, звуки...) Бух!!! ...Со старушкой столкнулся. Мама вскрикнула, старушка охнула, а потом они обе рассмеялись, сами, видно, толком не понимая – зачем и почему и откуда пришёл к ним смех. – Ох... Какой он у вас! – старушка улыбнулась. – Да уж... такой вот нескладный, такой растопыренный уродился, – мама виновато развела руками. Засмущалась. – Что вы! Что вы! – старушка прямо-таки изумилась. – Ну что ж вы такое говорите! Вон он у вас ка- кой: прямо-таки... – ивовый листочек. Ну уж! Ни дать ни взять – Ивовый Листочек!.. А и впрямь! В салатовой рубашке и серо-зелёных шортах, тоненький, изогнуто-мелькающий – как по ветру – в трепете рассмотреть всё, что только ни на есть по сторонам! Лёгкий и звончатый, с ног до головы в солнечной мороси, в шелесте-шуме деревьев, трав... Вот! ...И ему и маме очень этот «Ивовый Листочек» понравился (ему – особо...). И всем остальным по- нравился (славное имя! только чудное немножко). Разве что – произносить долго, а потому оно как-то само собой укоротилось и стало маленьким-маленьким, размером с крошечную и, несомненно, пре- красную птичку: И в и .) …Он сидел на стуле и понимал. Понимал сразу всё: всё, весь мир, его возвышенности и низины, значения и обличья. Понимание осыпалось в него осколками, крошками. Краешками. Фрагментами. Кусочками. О, человек увидел себя, увидел своё отражение, но – во множестве крошечных – крошеч- ных! – зеркал, быстро обмелькивающих ниц в маревном скором потоке. Так трудно и ярко! так изобильно! так остро! Так мучительно… Всё это моталось, вспыхивало, чехардило; оскальзывало на стремнинной кромке вращения и вновь поднималось на кромку. Высвечивалось – то там, то сям. Проступало, явилось: то – зверем ис- тошным, то – вьюгой, где вместо крупинок снега веялись письма: большие и маленькие… прямоуголь- ные, квадратные, свёрнутые в трубочку… важные, важные, важные… всякие… Почему? Зачем?.. …Он сидел на стуле. Ни малейшего желания – встать, встряхнуться, избыть… Нет! Иви казалось, что он стоит под брызжущим опахалом драгоценного дождя, и каждая капелька – драгоценность – впиты- ваясь, пропитывая насквозь, наполняя, – доверие и радость, нечто такое, что хочется собрать во все многоликие вёдра мира, но – только ладошковые горсти и есть (как мало!). Иви теперь знал, знал: у этой ночи длинное, почти бесконечное тело, – змея-намёк, змея-стук в приотворённую дверь, попрошение. И ещё: эта ночь – для него! Вот. О, он любил её, эту ночь; он влюбился в неё сразу и навсегда, и, когда почувствовал это, – ощу- тил как бы пожатие маленькой тёплой руки, а из пожатия – благодарность и благословение. Да. «Иви, Иви…» …Иви смотрел в окно. Ему почудилось так: пляшущие и плачущие в порывах ветра деревья, низкое небо, шорохи, скрипы, сипение – нерасторжимо, одно без другого немыслимо и невозможно. И это, и то что предшествовало, и то что последует – одномоментно и вечно. Одновременно. Внегранично. Ох, такое следовало как-то уместить в себе, а уместив – сохранить. Великое дело! Тяжкое… Иви догадывался, что – трудно, почти невозможно, но трудностей и невозможностей не боялся ничуть: за- чем их замечать? разве это что-то изменит? …разве это когда-нибудь что-то меняло? Да и вообще: спо- собно ли что бы то ни было меняться? Может ли такое быть? «Впрочем, взрослые бы этого не поняли, – подумал Иви. – Их постоянно тянет что-нибудь менять; они даже не догадываются как это глупо и бесполезно! – Иви покачал головой и привалился к спинке стула. – …И меня они всё время пытаются менять. А я от них убегаю. …Но у взрослых ноги длиннее, – ку- да от них убежишь? Они повсюду… И дети, мальчики и девочки… многие из них так стараются походить на взрослых, что часто почти такие же, почти – взрослые… Вот гадость-то!» (Больше всего Иви нравилось – забраться в какой-нибудь отдалённый уголок детского сада и, усевшись на землю, любоваться: высокой травинкой… ползущим по травинке жучком… мельтешащей в гладкой яблоневой листве бабочкой… Он смотрел и смотрел; вовсе не замечал времени; сутками мог сидеть, если б дали! Вот: полурастаявший в воздухе обрывок паутины плюхнулся на белоголовый взъерошенный оду- ванчик. И – о, чудо! – мечтательный мальчик-одуванчик тут же превратился в озорную косичковую дев- чонку. Вот: махнула под ветром горстями тяжёлыми – в цветах и букашках – сирень; поднялась на цы- почки, – осыпала запахом знойным ноздри и сердце. Вот: на пригорке малом суматошной галдящей кучкой вспенились муравьи; шумят, обсуждают… Ну и гомон! Вот: оловянный солдатик – забытый, забытый, забытый… – разлёгся себе привольно; и будто б – отбросил ружьё… и будто б – уже не солдатик… – И что ж ты дурной такой! и что ж ты таким олухом уродился! – сердито бухтела детсадовская воспитательница, выволакивая Иви из зарослей. – Все нормальные дети – поиграли-побегали, да ку- шают теперь в столовой кисель с запеканкой, а этот – на тебе…! ищи его, нелюдя, по закоулкам! Иви давно уже не пытался ничего объяснить: бесполезно. Взрослые – они странные очень, какие- то совсем-совсем другие… глухие какие-то… Он только отпихивался, и, при никчёмности слов, скулил. – Чудиком он у вас растёт, – укоризненно говорила воспитательница ивиной маме. – Чудной! Вы его к врачу свели бы, что ли… а то вдруг – с головой что не так… Вот! уж что-что, а головкой-то – заметно – слаб. – Да нет, – виновато и зябко тревожилась мама, – нет, не может такого быть! Он у нас не драчун… Книжки любит читать… И аппетит! – хороший аппетит! – Да уж лучше бы дрался, да с плохим аппетитом, чем… Воспитательница не договаривала, обрывала себя на полуфразе. Вздыхала; махала рукой и по- спешно прощалась до завтра. – Что это она? – спрашивала мама. – Ты чем-то обидел её? обидел? – Не-а… – отвечал Иви, взбрыкивая перепутавшимися за день вихрами. – Небось, опять за своими букашками елозил? С цветами разговоры разговаривал? – наклонилась к нему мама. – Глупенький! они же всё равно ничего не поймут, они – не люди! Иви ничего не отвечал. Иви заинтересованно смотрел под ноги и размышлял: сами ноги идут туда, куда идут или сандалетки, что на ногах, ведут их? …А может – улица? и сандалетки и ноги – ведёт ули- ца?.. – Эй, философ, ты где? – окликала его мама. – А? – Иви вскидывал голову и таращил глаза. – Б-э, – мама ерошила ему волосы, улыбалась. – Давай-ка пошустрее. Ну, поторапливайся же, ма- лыш! – бабушка, наверное, уже второй раз ужин греет. – Мам, мам, – заторапливался он сказать только что понятое. – А и Б сидели на трубе; А – упала, Б – пропала, кто остался на трубе? – Да это же все знают, – отвечала мама. – Осталась буква «и». – А вот и нет! Нет-нет-нет. – Ну? – удивлялась мама. – И кто же остался? – Ворона! – Ворона? – ещё больше удивлялась мама. – А откуда же ворона там взялась? – Мам, так она раньше всех прилетела. И уселась на трубу! Все посваливались, а она – осталась. – Вот так-так, – говорила мама. – Вот оно как. Ох… Мама смеялась, мама покачивала головой. А Иви смотрел на неё и пытался понять: почему, когда смеётся мама – так хорошо дышится и живётся? Может быть, она – волшебница, только сама об этом не знает, не догадывается даже?) «Иви, Иви… Малыш…» Мама… … Это обручи, обручи катятся; катятся, катятся по гранитному крошеву небесного свода, по ковро- вым дорожкам радуг, по обморочному сиянному ворсу никем не примятой росы… …Сны… (Каждый раз, засыпая, он видел себя – то поездом, бешено мчащим сквозь ослепь пурги, то розо- вым бутоном шиповника, качнувшимся на лёгой июньской ветке в сторону солнца. А иногда – асфаль- товой маревной гладью: асфальт, изнурённый окаблученным тысяченожьем, спал; положив под тёп- лую щёку твёрдые кулачки – асфальт видел себя протянутым меж песков и вод, где покой и забота бы- ли так очевидны, само собой разумелись. Он видел себя аистом, зыбью речной, песчинкою, лошадью, небом… И – мамой. Этот сон повторялся несколько раз: …они были с мамой единым целым, неразрывной сущностью- явностью; целую жизнь проживали так, в бедах и радостях, в озарениях и глухоте. А иной раз – и не- сколько жизней подряд; тысячу тысяч жизней. Когда мама утром будила его, первое, что делал Иви, – заглядывал маме в глаза. Он заглядывал – и сразу становилось ясно: мама видела тот же самый сон… – Мам, а что тебе снилось? – заинтересованно спрашивал Иви, стараясь не дать ей стянуть с себя одеяло. – Ой, да я не помню… – отвечала мама, покачивая головой. Сердилась: – Да вставай же ты, сокро- вище непутёвое! Сколько можно дрыхнуть!? – Ещё часок! – скороговоркой сообщал Иви и покрепче закручивался в одеяло. – Часок!?? – мамины брови изумлённо взлетали вверх. – Ча-сок??! Она решительно сгребала Иви в охапку, вместе со всеми постельными принадлежностями, и та- щила его в ванну, под душ. – Ну всё! Ну я встал! …Я больше не бу-ду!! – отчаянно верещал Иви; пыхтел, норовил вывернуться. – Ладно, – мама осторожно опускала его на пол. – Будем считать, что на сегодня душ отменяется. …Но, – грозно добавляла она, – только на сегодня. А завтра – посмотрим! И уходила на кухню готовить завтрак. …Она ничего не помнила. Иви это было досадно, но – не слишком: главное – он всё помнит. Всё- всё.) Ночь раздвигалась, разверчивалась, подобно дверкам огромного платяного шкафа. Ночь растрес- кивалась на щели. Лопалась по швам. Всё пространство заполнил белёсый пух. Воздух продёрнулся свежестью, стал терпким и ясным. Лиловые лилии на обоях – потренькивая, дрожа – стали распрямляться; позёвывали; расправляли ле- пестки и покачивались из стороны в сторону. Прогнулся и заскрипел старый восьмидесятиквартирный дом. Шевельнулась улица. Открыл глаза и улыбнулся М И Р. : …р а с с в е т… Утром маме впервые не потребовалось будить своего малыша: выпрямив спину, сложив на коле- нях руки – Иви сидел на стуле возле коробки с игрушками. Его глаза были открыты, и в глазах (мама впервы в жизни увидела такое!) – перемешались день и ночь, горе и радость, отчаяние и надежда… Мама испугалась. Иви быстро встал со стула, подошёл и обнял её, крепко-крепко вжимая прохладную мордашку в мамину кофту. – …Чего ты? – ласкался он. – Всё ведь хорошо. Всё замечательно-раззамечательно! – Мне почему-то немного страшно… – шёпотом сказала мама. – Страшно не то, что страшно, а то, что страхом питается, – спокойно ответил Иви. Он сказал это не совсем обычно, и не совсем обычным голосом. Что-то изменилось в нём, что-то раскрылось и проступило. Он стал ещё непонятней, чем был всегда… отдалённей… Иви угадал мамину растерянность; задёргал за пуговицу на кофте, заглянул в глаза. – Мам, а, мам… – улыбнулся, шмыгнул носом, – ну мы-то ведь питаемся гренками с бульоном, а ни- каким не страхом… правда? Давай питаться! – Ты что, голодный? – Ага! – Иви сморщил нос и сиротливо погладил себя по животу. – Что ж… – мама вздохнула и поправила передник под кофтой. – Иди умывайся, питон-питатель, – будут тебе гренки. Она вышла из комнаты. Иви тихонько вернулся к стулу; бережно погладил сиденье, коснулся щекой спинки… Посмотрел в окно: …д е н ь… День – Ночь, День – Ночь, День – Ночь… динь-дон-н-н-ден-н-нь… 2 в т о р а я н о ч ь На следующую ночь Большое Белое Существо появилось снова. На этот раз оно пришло со стороны распахнутого окна; ничуть не задев – миновало шторы, сколь- знуло по подоконнику и уселось на витой, с круглым сиденьем деревянный стул у кроватного изголовья (тот самый, на котором всё утро и – по чуть-чуть – весь день просидел Иви). …А Иви не спал. Как и вчера, прежде появления Существа – пришло предчувствие появления: раз- будило, стряхнуло дрёму, тренькнуло акварельно множеством эховых колокольчиков. Иви замер. Иви задрожал. Иви вспомнил: Большая Белая Птица-Рыба-Зверь… Да! Вспомнил! И это воспоминание – наполнило радостью, а вдвойне – радостью – предчувствие… – Ой… привет! Существо в ответ качнуло ресницами и улыбнулось. Оно наклонилось к Иви, – тонкой прозрачной лапкой-ладошкой коснулось его щеки. Прикосновение было очень приятным и тёплым. – Ой… А почему я тебя весь день не помнил? – Ты помнил что-то другое… – Существо, поёрзав, поудобнее устроилось на стуле и уютственно вздохнуло. – Меня не было днём. Я ушло ещё ночью. – А ты что, – с сожалением спросил Иви, – уходишь и из комнаты и из головы – разом? да? – Так получилось, малыш. …Но разве ты не был занят весь сегодняшний день? разве было хоть од- но свободное местечко у тебя в голове? – Ага!.. Я столько всего сегодня передумал – ужас просто! Никаких свободных местечек, как в ма- миной сумке, когда она приходит с базара! – Иви искрился, искрился-переливался; лицо его сияло. – Вот здорово! …А почему так? Ты что-нибудь со мной сделало? …заколдовало? – Ну что ты, что ты! – перья Существа вздыбились и колыхнулись от смеха. – Ни за что! – я только присутствовало. Всё получилось так, как и должно было получиться, Иви… – Что получилось? – Ты изменился. Изменился не меняясь. Маятник твоих часов остановился, ничуть – вообще! – не замедлив хода, и теперь твои часы получили возможность шагнуть за грань самих себя – к себе. – Как? Как могут часы шагнуть за грань самих себя? – Просто. Ведь и само Время – шагнув – может стать кошкой. А кошка – это всякому известно! – ходит где вздумается. – Кошкой? Зачем? – Чтобы пойти рядом. – Не очень-то и понятно… – Иви усупленно задумался над словами Существа. Его лицо стало похо- же на мордочку лисёнка-философа, обнюхивающего незнакомый гриб. – Не очень-то… – Иви взъерошил волосы, и, нерешительно помаргивая, посмотрел в глаза Существа. – Может быть… Я что – повзрослел? становлюсь взрослым, да? – Нет! – Существо даже капельку возмутилось. – Нет, конечно! Наоборот: твоё детство решило остаться с тобой. – Со мной?.. – Да. И не уходить в спячку. Иви встрепенулся. Он перекрутился в постели и, подогнув колени, уселся на пятки; лихо обмотал себя простынёй. – А почему детство уходит в спячку? – Потому что ему становится неуютно… тягостно ему становится жить там, где оно жило до сих пор, не зная отчаяния и печали. Но: о нём забывают, к нему поворачиваются спиной, лишают места и дела… – Существо помолчало немножечко, а потом продолжило: – Да-да, малыш, приходит и такая – страшная – пауза: детство с головой накрывается большим пыльным покрывалом и – замирает. Постепенно, бе- лая пыль становится снегом, снег – сугробом, обильным и плотным, сугроб – льдами, бронёй, почти не имеющей ни трещинок ни зазоров.. …Вчера твоему детству определилось – решать: уходить в спячку или остаться с тобой. Оно осталось. С тобой. – Так оно что, во всех – спит?.. (Вновь проглянул лисёнок-философ, только вместо гриба он обню- хивал разлапистый яркий куст, с неведомыми, затаённой окраски ягодами.) – Почти. Да. – Большое Белое Существо наклонилось к Иви, мимолётно щекотнув его кожу кончи- ками мягких перьев. Спросило: – Тебя это испугало, обидело? – Немножко… Трудно понять: кто же тогда ходит по земле, живёт? – льдинки, что ли? Одни сплош- ные льдинки кругом? сугробы? пыль? Существо встревожилось. Существо поспешливо и легко покинуло стул и пересело на кровать, к Иви. Оно обняло его, закутав крылом, прижало к себе. Иви слышал как бьётся большое горячее сердце Птицы…-Рыбы…-Зверя… но теперь – Птицы; он даже видел сверкание этого сердца, ничем не замутнённого, светлого, необъятного, сердца искренне- го. Он, прижимаясь, чувствовал, что прижимается к Силе и Нежности, к тому, во что легко поверить и что легко любить. …Так надёжно здесь (ну, сразу же понятно!), так ласково… – Сколько раз… – тихонько продолжало Большое Белое Существо (Большая Белая Птица), – о, сколько же раз ты рождался и рос! Ты, как и все тебя окружающие, увеличивался в размерах, накручи- вал на себя липкие нити опыта, обрастал никчёмными знаниями. Но всегда – слышишь? всегда! – в те- бе, как и во всех, бодрствовал ребёнок, никогда не терявший ни голоса, ни ясности, ни всемогущества своего детства! Проклёвывался из каждого разлома, из каждой трещинки, из каждой царапинки… И Детство и Время… Иви слушал, слушал… Ему больше ни о чём не хотелось спрашивать, – ему хотелось просто слу- шать… просто сидеть вот так долго-долго, может быть – сто лет… слышать голос Большой Белой Птицы, её дыхание, нежиться облизь прекрасного, взмывного в выси костра её сердца… – …Встретились Детство и Время; встретились, сокоснулись, сплелись ветвями. И это – в тебе, ты. Нерасторжимое дело! Чудесная забота и правильная судьба! Иви по-прежнему ничего не хотелось спрашивать, но он всё-таки спросил: – Почему – во мне? Почему – я?.. – Почему? – Птица хмыкнула и дурашливо озаботилась. – Почему… почему… – Хмыкнула ещё раз и весело посмотрела на придремливающего Иви. – Почему бы нет? …Видишь ли, малыш, можно сказать и так и сяк, – бесконечность бесконечно разнолика, бесконечность бесконечно однообразна, – это будет ни так, ни сяк… А правильнее: ты и всё – всё-всё-всё – одно и то же, о д н о . – Как это?.. Иви засыпал. Всё вокруг звенело, всё кружилось, хороводилось, мельтешило приятно и небывало. «А как это, – ты узнаешь потом… потом… Завтра…» – услышал он откуда-то отовсюду, но – из далёкого далека. И – засыпал… засыпал… засыпал… Ему снились рёв моря… песчаная отмель, там, где рёв моря становился отчётливее и громче… шумный высокий лес, нескончаемо поднимавшийся из отмели, машущий зеленью и прохладой… хлюп- кие застенчивые болота, отаённые… коса-островок посреди болот, и – посерёд островка – домик… В домике ярко горели окошки, из трубы вытемнивался дымок, слышались голоса… Иви не знал, зачем он оказался здесь, но оказавшись – радовался: ему так хотелось сюда, всегда, только прежде он не знал об этом, а теперь, оказавшись, – понял и принял, и возликовавал! …Но – ро- бел, но – боязно было подойти к двери… постучать в неё… услышать призыв: «Войдите!», и узнать в призыве свой голос… А потом – он увидел горизонт… И горизонт – только подумайте! – и горизонт увидел его; увидел – опрокинулся, как знающий ласку щенок, забарахтал в воздухе лапами; опрокинулся… замер… обернул- ся дорогой… Дорога лилась, журчала; дорога обшёптывала домик. А Иви стоял между домиком и дорогой, осо- знавая необходимость шага, но самого шага никак не угадывая. А пахло здесь! – лесом, цветами, травами… морем… Пахло сыростью и тишиной, ветром и обла- ками… Пахло чудесным… несказанным… пониманием и приимностью… возвращением… А ещё: знако- мый, но незнакомо приятный запах – сквозь запахи иные – всякие – присутствовал небывало; он доно- сился от двери, от окон дома, от дыма… он клубился над болотами и промеж древесных стволов… он вплетался в северные сквозняки и в густые повеивания морские… Иви не выдержал. Иви заглянул в окошко. Удивительно! но почти ничего нельзя было разглядеть, хотя – понималось сразу – в домике чего только не было, домик был напоён, наполнен, пропитан мно- гими присутствиями. Но: каким бы числом и мерой ни обладало присутствие-присутствия, – ни что не облекалось в образ или штрих, ни что не явилось, не определялось, – взбрыкивало, просвистывало, пе- нилось… оплёскивалось неярким светом, одновременно и пропадая и возникая вновь… Всё, что можно было угадать, а угадав – различить: край стола (только край…)… туманная лёгкая чашка на самом краю… Чашка была полна. О, как пронзительно, как неотвязно – на грани бесстыдства и муки – захотелось испить из неё! Чу- дилось: измаянные дымящиеся подмётки свисают в вечность, и вечность – и вечность… – в зубьях и воплях – ожидает босых ног; такая усталость… такая усталость! и только – о! – здесь, в рывковом сра- щивании чашки и губ – отдохновение, отстранённость… Такая жажда… Такая жажда! (Иви, во сне, метнулся головой по подушке; скрипнул зубами; скользнул языком – торопливо, надрывно – по шершавой сухости губ.) Иви – сквозь стекло – потянулся к чашке. О-о-о! Нет! – он не размахивал руками, он даже не шело- хнулся. Вот: всем собой… отовсюду… И чашка – ка-ач-ну-у-увшись – упала. С края стола. Ах!.. Вдребезги. О-о-о!.. Но – вот: ни одного осколка… ни одной капли (а чашка была полна)… а: звон, так – похоже – зве- нит напоённый букашками, солнцем – солнцем! – летний луг, так звенят, соприкоснувшись, сердца, так смеётся омытое эхо, обретая горстями любовь. …Так: стало понятно: в чашке-то и была решающая нелепость, качнувшая, стёршая грань – саму себя, гранью, несуществующим стержнем являющуюся. Тут – облегчённый вздох, и – вспышка… Иви увидел себя… четыре стены… пол… крышу… Только это и было… А ещё – то, что вокруг: мир, мир… «Мур-р-р!» Уже пробудившись – почти… – но Иви заметил: скользновение быстрого внятного следа… следов…: кошка. Кошка вошла и уселась у ног мальчика. …Решающая нелепость. Это могло быть что угодно, но – вот: чашка. Но – вот: ни одного осколка, ни одной капли, а: звон-н-н… …Тот запах… – что в нём необычного? что? ничего… Тот запах, – но мог быть какой угодно! – да вот поди ж ты… – да – запах, проступивший гранью, чтобы факт грани получил обозначение, и к обозначе- нию – слился с ним, и – … …но ведь для того и проступила грань – да, – чтобы быть стёртой, самой со- бой. Первое, что Иви почувствовал, проснувшись – запах (тот самый!). Он мгновенно отбросил шуршнувшее от такой беспардонности одеяло, и, сидя в постели, полусонный ещё, крикнул: – Ма-ам! Ма-ма! Мама испуганно влетела в его комнату. Она была уверена, что случилось что-то ужасное, что-то кошмарное (вчерашнее – целый день почти! – сидение Иви на стуле всерьёз испугало и её и бабушку). – Что!?... что случилось!!?? – Да ничего… – Иви и сам чуточку перепугался, увидев мамино лицо. – Ну ты что, мам… Что ты… – У тебя где-нибудь болит? Тебе плохо?!? – мама лихорадочно оглядывала сына со всех сторон, пытаясь таким образом отыскать причину его недуга. Потрогала лоб. Ничего не нашла; всё было цело, щёки – розовые, температура нормальная, глаза ясные… Притиснула Иви к себе, крепко-крепко, – поня- ла, что может сейчас зареветь, но – сдержалась, изо всех сил! – прижала утреннего крикуна к себе ещё крепче. – Мам… ну всё хорошо, мам… – Иви потёрся щекой о мамину руку. Насупился. Мама шлёпнула его – пустяково, понарошку – чуть пониже спины и спросила: – Ты чего орал, как перегревшийся верблюд? а? – Так просто… Ты испугалась, да? – Тут испугаешься… «Так просто»! – ну уж это… – Мам, – затеребил её Иви, углядев, что мама немного успокоилась, – мам, а чем у нас вовсю пах- нет? Такой запах… Вкусно! – Пахнет? Запах?... – мама недоумевающе посмотрела на сына. – …А, пахнет! – ремнём пахнет, вот чем! – заявила она с жалобной свирепостью. – Замечательный запах! Сейчас принесу вам, молодой че- ловек, это блюдо. Прямо в постель. – Нет, я серьёзно! Такой запах! Он мне приснился… – Запах приснился? Вот как! – Мама подумала немножко. – Я не знаю, малышонок, – тут у нас мно- го всяких запахов, как и в любом другом месте. …Может – чаем? – Чаем? – Да. Я сейчас как раз заваривала чай. Мама поднялась с постели и потянула Иви за руку, за собой. Засмеялась: – Пойдём, понюхаешь! Заодно и выпьем с тобой по чашечке, – мне ещё успокоиться нужно. Они отправились, рука об руку, на кухню, где по полу, по стенам и потолку, по мебели, по посуде – везде – прыгали беззаботно-игривые солнечные зайчики, где в опрятности и чистоте окружения до- вольно гудел старенький облезлый холодильник, и где, под пёстро расшитой шапчонкой, раздумчиво и сурово потел толстый заварочный чайник. Мама сняла с него шапчонку, приподняла крышку, и кухню опахнуло пряным разноцветным запахом, – тем самым, из сна! – …запахом памяти и забвения, запахом опромети и покоя… узнавания… …Он вспомнил: Большая Белая Птица…-Рыба…-Зверь… Птица… Нынешний день, как и день вчерашний, был выходным, а потому детский сад Иви не грозил. За- мечательно! Хотя завтра… Иви с трудом представлялось теперь, что снова придётся идти в это отврати- тельно тоскливое место, где ему опять не дадут остаться с самим собой, опять накажут за что-нибудь… а Славка и Юрка, из параллельной группы, снова будут дразниться и показывать кулаки, или… (Неделю назад было так: он разговаривал с веткой сирени; ветка сирени пожаловалась ему на отсутствие влаги. И только Иви задумался: как бы ему раздобыть воду, так тут и подскочил Юрка, – крикнул: – «Дурачок! – с деревьями болтает!», да за ветку-то и ухватился, – обломить хотел. Дерево аж застонало! Но Иви не дал обломить ветку: Юрку оттолкнул, насупился, – приготовился к драке. Юрка драться не стал; Юрка убежал с хохотом, выкрикивая: – «Дурачок! Дурачок!». А дерево – плакало после; больно было ему, де- реву… страшно и больно… Иви долго пробыл с ним рядом.) …Сегодня – с бабушкой, на улице. Гулять с бабушкой – одно наслаждение: она всегда идёт с Иви именно туда, куда ему больше всего и хочется; строгая, – но никогда не мешает; всегда отвечает на Ивины вопросы, отвечает без вранья, честно, а если не знает чего-то, то так и говорит: не знаю. А обед бабушка всегда брала с собой: термос с чаем, сок, бутерброды… конфеты… Объеденье! Известное де- ло: побегаешь, попрыгаешь, – аппетит, как с горы летит! – летит, руками размахивает, рот разевает. – Ты не егози, не егози, – говорила бабушка, поудобнее примащиваясь на пригорке и стеля к тра- пезе скатёрку-платок. – Не егози, не тормоши сумку! Сейчас сама всё достану. – Выкладывала снедь, доставала термос, бутылки с соком. Подбрасывала с краешка салфетки. – Ишь как по буеракам бабку проелозил, басурман: всё платье в колючках, сверху донизу, в колючках да трухе! – Я тоже в колючках, – гордо говорил Иви, выдирая из волос вздыбленные мячики репейника. – Вон, видишь какие! – Так тебе ведь и поделом, – сообщала бабушка, деловито сошлёпывая со спины внука мусор, – ты сам дорогу выбираешь. А мне-то за что такая мука? Для какой такой цели? Ох… …А вокруг – буйствовало многотравье-многоцветье, сновала крылатая и ползучая мелюзга, гомо- нились песенки со всякой-любой стороны. Ласковый знойный июньский воздух подрагивал и перели- вался, шевелил, обнадёживал, согревал, умудряясь при том удерживать безтревожно на плечах своих неспешные перистые облака. …О чём-то шептала бабочке юная полынь. Про что-то рассказывал муш- кам-хохотуньям большущий глянцевый жук, развалясь и жмурясь, на мушек поглядывая лукаво. Иви плеснул жуку капельку сока, рядышком, чтоб и жук мог тоже – поддержать компанию, при- нять своё, посильное, участие в трапезе. Но жук почему-то нахохлился и улетел. – Ты колбасу и сыр ешь с хлебом, а не друг с дружкой, – назидательно говорила бабушка. – Пова- дился, охломондия, бутерброды разорять! …Да и соком, соком перекладывай, чтоб не всухомятку. – Сок – жукам, – информировал бабушку Иви, – а мне – чаю. Только доверху! Он задумчиво смотрел на мягкий чайный парок, оглядывал его со всех сторон; касался ладонью тёплых влажных завитков, дул на них, убыстряя и всячески напутствуя их бег к солнцу. Иви часто приводил бабушку на эти пустыри. Ему было здесь хорошо и спокойно, ему было здесь летуче. Он любил здешние места, – во всяком настроении, во всякое время года, – он любил эти места всем сердцем. И старался не обидеть никого, и его – не обижали, привечали, старались утешить, когда ему было грустно, скучали, когда его долго не было. Бабушка понимала Иви. По-своему. По крайней мере, она никогда не донимала его опекой или приглядом, – бродил где вздумается и как вздумается. А бабушка тем временем занималась своими делами: читала, разглядывала букашек, вязала, или попросту – грелась на солнышке. А Иви – Иви носился по травным лабиринтам, без помех и чуждых вмешательств растворяясь во всём, в чём только желал раствориться, и – приветствовал, и – узнавал, и – принимал участие. …Впрочем, весь сегодняшний день он был чуточку иным, не таким как всегда. Гуляя в простран- стве внешнем – то и дело проваливался во внутреннее, а потому не всегда оказывал надобное внима- ние здешним друзьям, редко узнавал знакомых… Все мысли Иви были были в прежних – двух прошед- ших – ночах, и – в ночи грядущей (скоро уж…). …Он всматривался и оглядывался… Он бродил – не ви- дя… Он оглядывался-озирался, пристально всматриваясь в плясье мятущихся под покрывалом ветра кустарниковых теней: Иви пытался увидеть Птицу, её силуэт, её появление здесь и сейчас, задолго до ночного-обещанного. – Эй! Ау-аушки! Стрекоза голоногая, ты где? – Бабушка смотрела из-под козырька ладони, – смот- рела-озиралась, пытаясь углядеть внука. Не углядела; ух и заросли! и впрямь – хорошо здесь… – А-у, Ивушка! Не пора ли собираться?... Да где ты!? – Бабушка ещё поозиралась. – А-у! – «Ну точно, спрятал- ся, непослушник!» – Ну смотри, сейчас я одна уйду. А как уйду, – прискачут сюда козы, озорницы боро- датые, и съедят тебя! …«Ага… Как же… Делать им больше нечего…» Иви фыркнул, и крепче и внятней вжался лицом в траву. Вдохнул поглубже. ...Перевернулся на спину. Прищурился… Небо… небо качается, – сквозь всё и повсюду, – на сиянных плечах лебеды, на летящих ушах рома- шек… Небо… Небо и трава переплелись-перемешались, сомкнулись в бессвязном танцующем взмахе… Ясная неделимость… Неудивительно, думалось Иви, что цветы часто смеются людям вслед, – ахают и жалеют, – да, – пожимают плечами. …Вот: Иви лежал и слушал шепчущийся где-то неподалёку (но и для него!) рассказ об унылом мужчине, который повстречался с фиалкой. …А может быть и не рассказ, но: повстречался унылый мужчина с фиалкой, и завязался у них разговор, короткий разговор, внятный. А Иви слушал… а Иви улыбался… а Иви смотрел на небо… « – А ты, однако, мимолётное существо, – удивлённо сказала фиалка Унылому Мужчине. – Это ж надо ж! Такая огромадина – и полные дритатушки! – Ну, ты полегче… – уныло сказал Унылый Мужчина. – Ты уж не тово… Ну уж как-то так – не так… – Это как? – поинтересовалась фиалка. – Ну, поделикатней, что ли… Мне и так не сладко, – ответил Унылый Мужчина. – Вот как? – фиалка прищурилась. – Ну да!.. Ты бы мне приятное что сказала… или – подарок какой… А? Денег бы дала. – Вот как! Фиалка захохотала. – А что? жалко тебе? Взяла бы и дала. – Да на! И перед Унылым Мужчиной возник – а хоть бы и так: из ниоткуда! – мешок с деньгами. Боль- шой. – Доволен? – Доволен… – уныло сказал Унылый Мужчина. И, мешок на плечи взвалив, отправился себе… не- поймёшь-куда… – уныло… уныло…» Иви рассмеялся. – А, вот ты где, – торжествующе сказала бабушка, заслышав негромкий заливистый смех. – Попал- ся! – Слушай, а тебе Унылые Мужчины встречались? – спросил Иви. Раскинувшись по траве, он смот- рел на бабушку снизу вверх и пытался разглядеть сквозь неё небо. – Да тыщу раз! – бодро ответила бабушка. – И унылые мужчины и женщины и даже каракатицы. …А ну, вылезай из травы! …(с белого лёгкого неба мягкий струится хлеб льются кусты к тропинке пляшет сосна под сурдинку аист растёт из дымки – клювом колышет мир ….. льнётся и дышит мир – мир облачённый в свирель – звук: это – я а рядом: маленький жук Мирабель ….. …вспомни меня малышка – маленький жук Мирабель ты прожужжишь – встрепенёшься ты прожужжишь – улыбнёшься я проплываю на лодке мимо травинки твоей ….. я проплываю на лодке – в яркой зелёной шляпе – ты мне качнёшь крылами шляпой махну в ответ ты самовар раздуешь ты приготовишь чашки: я, Мирабель и лодка сядем вокруг стола ….. ластится чай, кивает – где по реке проплывает жук Мирабель на лодке мимо травинки моей ….. вспомни меня малышка – маленький жук Мирабель – ….. где золотятся звёзды – вместе плывём на лодке – я, Мирабель и травинка – вместе плывём на лодке…) Вечером Иви забрался в постель раньше обычного времени. – То не уложишь тебя, то – сам в постель заскакиваешь. С чего бы это? – поинтересовалась мама. – Может, нездоровится? – Нет, всё хорошо, – быстро ответил Иви, натягивая одеяло. – Здоровее всех быков и драконов на свете. – Уж и драконов? – недоверчиво поинтересовалась мама. – Ага! – подтвердили из-под одеяла. – Да!.. Всегда – ты бабушку на пустырях своих ухаживаешь, а сегодня, видать, она тебя уходила. – Мама приподняла край одеяла и сообщила таинственно – туда, в темноту постельной пещеры: – Между прочим, по телевизору через десять минут – мультики. Что скажешь? – Ну и фиг с ними! – весело донеслось из пещеры. – Вот дела! – мама удивлённо покачала головой. – Вот ведь… Она поправила свесившуюся подушку, выключила свет и вышла из комнаты. …Иви решил: не засыпая – ждать. Ждать, и всё тут! Он хотел собрать-приготовить все-все вопросы, что накопились у него за долгую шестилетнюю жизнь (а заодно – и за сегодняшний день), подсчитать и выложить на ладошках – трепетно, гордо! – все-все накопленные догадки, все понимания. …Иви подоткнул одеяло со всех сторон, включил фона- рик, подаренный ему на день рождения и ещё не опробованный, и – вообразил: он – степняк, он – ко- чует, и вот теперь разбил посреди степи шатёр и ждёт на полночный пир важного гостя – друга – из да- лёких краёв. А в степи – ветер, дождь… Тут и впрямь – поднялся за окнами ветер, забарабанил по карнизу дождь. Стало уютно повсюду, где только были стены и крыша, а в Ивином шатре – вдвойне. Стало мечтательно и приятно. Иви – довольный – глубоко вздохнул. Он закрыл глаза; прижимая к груди фонарик, заёрзал- закрутился, устраиваясь поудобнее, выискивая самые милые и желанные местечки своего шатра. Устроился. Замер. А дальше… – каким-то образом вышло так, что Иви уснул… 3 т р е т ь я н о ч ь «Иви, Иви… Где ты, Иви…» Иви открыл глаза. На стуле, у изголовья, сидела Большая Белая Птица-…Рыба-…Зверь. Но скорее всего нынче – Рыба. Рыбьи пёрышки-чешуйки напоминали капельный певный поток летнего ливня. Крылья-жабры посверкивали слюдяными огоньками, разноцветными и спокойными, такими же, как россыпи небесных светил в крошечных, но уверенных лапках снежинок. Тонкие прозрачные линии- завитки невесомых охвостных кружев разбрызгивались куда-то в темноту, и в темноте – таяли, напол- няя, завеивая её собою. – Привет тебе, Иви, – прошелестела-пропела Большая Белая Рыба. – Ты что-то всё спишь и спишь, будто бы – не ночь вовсе… – Привет! – Иви старательно захлопал ресницами и тут уж проснулся окончательно. – А я ждал те- бя. Ждал-ждал, ждал-ждал… а потом как-то взяло и уснулось… – Ну уснулось – и уснулось. Делов-то! – Покладисто сказало Существо. – Главное – себя не про- спать, а в остальном – сплошная приятность. – А как это – себя проспать? – Это, милый, когда ты всё время спишь, и только иногда – во сне – тебе кажется, что ты бодрству- ешь, что ты навроде как и не спишь… – А часто такое бывает? – Да сплошь и рядом, – в голосе Большого Белого Существа промелькнула грустинка. – Сколько угодно, малыш… – Почему же так? Зачем? – Лень… да и ещё кое-что… – Существо вздохнуло. – Проснувшемуся – наполнение, спящему – лежи себе да лежи, раз уж лежится. Или – сидится… Или – идётся… Сну ведь не важно – в каком положении замер-застыл пришедший в него: пришедший-сновидец – сновидение в сновидении, поток в потоке. Иллюзия. …Сновидец – иллюзия в иллюзии, проснувшийся – намёк на реальность в иллюзии, возмож- ность воплощения намёка… Как ни странно, но всё, о чём говорило Большое Белое Существо, было Иви понятно. Он даже не перебил ни разу, – ему попросту не о чем было переспрашивать. Всё ясно, всё так отчётливо! Смысл не- понятных слов проникал сам собой, шёл напрямую, минуя привычное и усвоенное. Смысл приходил вне слов, ничуть не теряя от этого своей очерченности и сути. (Раньше для Иви в говоримом со стороны было так много непонятного, колобродного. Значения звуков, из которых слова состоят и значения предполагаемых смыслов были совсем не вместе, вяло иг- норировали друг друга. Теперь же он понял: почти все слова, скользящие ныне по миру, – лишь пустые шкурки от того, что прежде – жило, а теперь – дохлость. А нужно так: зашагивать, запрыгивать за слова, приникая к тому, что этими словами движет, что ищет выражение и форму, и вот – всё что есть…) Большая Белая Рыба – проплёскивая крыльями-плавниками – шелестела по комнате. Она внима- тельно всматривалась в углы, изучала стены, приглядывалась к трещинам в половицах. – Ты нравишься своей комнате, – оборотясь к Иви, сказала она. – Ты ей мил. А Иви и сам знал об этом, вернее – чувствовал. – Она скучает, когда меня долго нет. – Вздохнул, покрепче обхватил руками колени. – А когда мне плохо – успокаивает, напевает, о хорошем говорит. … И ты знаешь, – глаза Иви засияли, много-много интересного рассказывает! Часто! (Месяц назад Иви захотелось написать письмо. Вдруг… Только вот – это «вдруг» было такое, что хоть криком кричи, до того приспичило-потянуло, до того занадобилось! Так: написать письмо, а в письмо – всё самое важное, истерпленное, прожитое, самое неотлож- ное. Непременно! Обязательно! Самое-самое-самое! Написать, не утаивая ничего, делясь всем, – до донышка, без остатка. И (иначе зачем и писать) – чтоб поняли. Чтоб поняли и приняли. Посоветовали. Утешили. Изуми- лись!.. …Это нужно всем. Каждому. И маленькому и большому. …А когда ты переполнен…! – о!!... …Иви не написал письма. Оказалось, что хотя он и прожил так мало лет, ему уже некуда писать. …Иви удивился, Иви испугался, – ему это совсем-совсем не понравилось! Но тут… тут комната окружила его со всех сторон! закружила, залопотала: «Иви! Иви!» Да: комната получила его письмо, комната прочитала и поняла. Комната написала ответ… Иви улыбнулся. Иви ухватил листок бумаги, на котором собирался кричать, кричать, шептать… и – нарисовал большущего ушастого кита. Кит был зелёный, круглый, над собою держал зонтик… И плыл и плыл зелёный кит под зонтиком… плыл по зелёному морю… в неведомые края…) Иви – да с чего бы? но вот: мир… Иви увидел мир. Большущий и крошечный, – всё сразу; …весь, сразу. Мир спал, но не было в этом покоя и тепла, а было – оцепенение. А было: мир натужился изо всех сил, мир натужился – оцепенелый, – клокотал, лихорадился, хрипло дышал, пел… пел! «Это я, – подумал Иви. – Мир – я…» «Что же со мной? – подумал Иви. – Как мне быть?» Холодным острым коготком царапнулось, скуля, одиночество; проскользнуло, из глуби – в глубь, оставляя за собой тусклый протяжный след… выдохнуло… Иви мотнул головой. Поёжился. …Вспомнил: вчерашний сон… – А что такое сны? Это то, что есть или то, чего нет? – Сны – намёк на очевидность. – Большая Белая Рыба, подрагивая, колыхалась посреди комнаты. Раскачивалась-наклонялась, поглядывая на Иви то левым, то правым глазом. …Неожиданно – плавным сполохом молнии, белоснежьем – метнулась к креслу, стоявшему напротив кровати. Уселась- проплеснулась-подобралась…; вот: это уже не Рыба, скорее – что-то похожее на Зверя. – Да-да! сны – всего лишь намёк на очевидность, – улыбчиво мерцая, повторил Большой Белый Зверь. – До той поры намёк, пока не осознается: попросту – очевидность, ничего иного и быть не может. Но, разумеется, бу- дучи очевидностью – это то, чего нет. …Не очень понятно? – Понятно… Иви рассматривал Зверя, восхищённо дивясь-угадывая: вот – обмельк лосиной морды… печаль- ный оскал енота… лукавый зигзаг белки… Вот – слон, внимательный и трубящий… мышь… обезьяна… жираф… мокрое лицо крокодила… Вот – тюлень, листающий быстрыми зрачками стылые искры звёзд… талая мордочка жабы… румянец – картофельный, затаённый – черепахи… Вот – треугольные кружева лиса… пламенный взгляд медведя… кобра… пёс… полынная морщь скунса… кролик… зебра… дракон… корова… лев… улитка… Всё это не менялось, не чехардило, но – было одновременно, рядом. Так: одно лицо, ничуть не делимое, ничуть не размывное, и – вмещающее в себя всё. Иви встал с кровати, подошёл к Большому Белому Зверю и втиснулся рядом с ним в кресло. – Мне часто снится, что я иду к горизонту. Иду, иду… Долго-долго иду… И мне нужно туда, так хо- чется там оказаться! Понимаешь? – Конечно, конечно, Иви. Чего ж тут не понять! – Зверь улыбнулся. – И это не только снится, – это хочется постоянно. – Иви врылся поглубже в тёплую мшистую мо- рось звериной шерсти…-перьев…-чешуек. – Стою на дороге, смотрю… А мне всё говорят: нельзя до го- ризонта дойти, – горизонт, это то, чего нет… …Его нет? – Есть, малыш. Дыхание Зверя напоминало терпкую пляску ромашек, клевера, земляники. Казалось – август, и ты весь – в августе, с ног до головы. Здесь замечательно! Здесь безопасно: никто не тревожит, никто не суетится, никто не оттаскивает за уши от земли и неба. Даже попросту смутить – нет. Непроницаемо!.. («Иви! Иви! Иди скорей обедать! …Да ступай, ступай же, наконец, сюда, непослушник!» …Он обернулся. Он закрыл руками уши, упал в траву. …Вот: закачался над ним, разгоняя облака и стрекоз, конский каштан, проплеснули тонкими волнами строгие линии подорожника, заплясали- заторопились лиловые колокольцы. Вот. ...И голос – тугой, протяжный, имеющий лапы и смутное тело, проскочил по верхушкам трав, оскользнулся у кромки пруда, – растёкся дымкою над водой и осокой. «Иви! Иви!..» – А до него можно дойти? – До горизонта? Можно! – Зверь, ликующе оскалясь, дунул на Ивину чёлку. Затормошил ободря- юще. – Конечно! Без всяких сомнений! …А зачем тебе туда, Ивушка? – Ну как это…! Ну… Ну я не знаю… – засумбурился немножко. – Мне же нужно туда! – Зачем, малыш? – Большое Белое Существо неотрывно и ласково смотрело на Иви. – Сейчас… – Задумался, заморгал. – …Мне кажется, что если я доберусь… что если кто-нибудь добе- рётся до горизонта, то везде – везде, везде! – станет хорошо. (Ему часто приходило в голову, что МИР – болен. МИР – разорван. Что все беды, обижанья, непо- нятности, одиночества – это разорванность МИРА, его бесприютность и сиротливость в ошибке разо- рванности. …Вот поэтому никто до сих пор не смог дойти до горизонта. …Вот поэтому – так ясно!: стоит только дойти до горизонта, обнять его, сцепить-склеить собою МИР – и всё станет так, как надо, как необходимо, как правильно. По-настоящему правильно!) – Я глупости говорю, да?.. – Нет, малыш. Ты говоришь вовсе не глупости. …Да не смущайся же, – говори! Говори, Ивушка. – А что?.. А! – я видел вчера сон: дом… дорога… я разбил чашку… и ещё, кажется, – какая-то кошка, но это я не очень помню… – Знаю. – Знаешь? …Мне показалось, что этот дом – он совсем рядышком с горизонтом: стоит только шаг шагнуть, и ты уже… – Так и есть, – сказало Существо. – Так оно и есть. – Тебе знакомо это место? – О, оно знакомо всем, кто хочет его знать! – А где оно? – Там, где ты сейчас… Везде. Этого Иви совсем не понял. – А что… – И «везде» – ты, – улыбнулось Существо. – Ага… Ещё скажи, что ты – это я… – А разве здесь ещё кто-то есть, кроме тебя? – Комната! Она-то есть! – Ты уверен?.. Качнулись шторы, по комнате прошелестел сквозняк. Плотный, упругий, подвижный – сквозняк напоминал густой невидимый кисель, пребывающий вне ёмкостей и удержания. Иви показалось, что сквозняк прошёл сквозь него; прошёл – и ушёл… но что-то осталось… …Ах! Огромная звенящая волна, и гребень этой волны – ты. И – из гребня – лёт карусели; истош- ный пронзительный лёт; выпадающий: всё медленнее, медленнее кружение, всё задумчивее, тише витки карусельного пляса… Так: не крутится ничего, не вертится, не егозит, и можно разглядеть всё, что под тобою, что над тобою, что раскинулось по сторонам и «под» и «над» в себя вбирая, извисаясь со- бой-из себя-в себе сферой, расплёснутой на бесконечное множество сфер-капель, трущихся и ударяю- щихся боками, ищущих себя. Померещилось: ярмарка…: кто-то что-то покупает, кто-то кого-то развлекает, кто-то в чём-то убеждает, кто-то где-то плачет… Многие долгие лица, прель и туман, горелые обрывки мелодий… Солнце и луна стукаются лбами, выстукивая неразборчивую, исходящую в веер речь… дожди наматы- ваются ватными ручейками на дроглые пальцы… Кто-то садится на землю, и закрывает глаза, и – встаёт, не размыкая глаз, – наощупь веется к выходу… ...Он брёл с тяжёлым рюкзаком по пыльной дороге, и… – было ли, было ли что за спиной?.. Он ме- тался в хрипящей воющей кубатуре, и длинные редкие волосы – волосы раздирающей себя в клочья женщины – обхлёстывая, влипали в сырое лицо… Он сидел, прижимаясь к самому себе двумя разноли- кими мужчинами, и жёлтые и красные листья – осенняя снежь земли – мерцали в вопящих зрачках… Он бежал; настывший на лапы лёд выбивал из тропного льда внятный негаснущий след… Он, сдерживая дыхание, вжимался в кулисы, выискивая в шорохе писем и тьмы своё начало… Он размахивал сильны- ми тонкими ветвями, и пел и был, истряхивая строки, речения, имена, ибо не мог иначе… Иви заплакал, – руки взметнул к голове, голову накрыл руками. И подошёл к себе – белой мол- нией, многим обличьем – утешил и высветил и направил. Иви встал; всхлипнув, уселся на стул; вытер слёзы; на сжатые напряжённые колени его прыгнуло Время, мурлыча, ласкаясь, выгибая спину, и Иви коснулся шёрстки Времени тёплой ладонью, и Иви прижал его к себе… – Что это?.. Иви чуть помотал головой и посмотрел на улыбающееся Существо. – Это – мой подарок тебе, на день рождения: твоя дорога, подошедшая к зеркалу, малый её про- межуток. А если ты захочешь увидеть всё, – только загляни в зеркало; каждый раз, когда тебе покажется что ты готов заблудиться, – только загляни! – зеркало всегда будет с тобой, в тебе. – Спасибо. Иви почувствовал, что голова у него ещё немножко туманится и поэтому торопливо сказал: – Я сейчас как-то не совсем понимаю: у меня сейчас не голова, а какие-то попрыгушки… Но ты мне объяснишь всё? Завтра, да?.. – Нет, – голос Большого Белого Существа был спокойный и чуточку грустный. – Мы теперь очень долго с тобой не увидимся. – Оставайся… Ну пожалуйста! – Нет, малыш, мне пора… – Оставайся! – голос стал торопливым, язык непослушным и сбивчивым. – Оставайся! ...Вот зачем, зачем тебе куда-то деваться!? Зачем?? …Я не хочу!.. – Иви, Иви, – терпеливо, но и укоризненно остановило его Большое Белое Существо. – Всё не так… Всё совсем не так, как тебе сейчас чувствуется. – Ага! – не так… …Я не хочу, не хочу! …Ну как я без тебя?! Большая Белая Птица-…Рыба-…Зверь (но сейчас – Птица) – дрогнула крыльями, чуть взбаламучи- вая пространство комнаты. Отовсюду заметались, сплетаясь в радужные гирлянды, тени: гася, утиши- вая, намекая… В окошке засветился-заприглядывался месяц. – Без меня – мне трудно, а тебе – без тебя, – сказала Птица. – Пойми. Себя не увидишь – себя не вспомнишь, не вспомнишь – не забудешь… Сейчас и завтра ты больше нуждаешься в себе самом. …То ли месяц так полыхнул, закручинясь, тревожась, то ли звёзды, то ли само собой: в смолы светлые рыжие всё обмакнулось, пропиталось насквозь, отовсюду – ливнем, насыщенным, ярким. Празднично так! Всё из себя светило! Старенькие часы на стене (прадедушкины ещё) – тик-так-тук, тик-так-тук… – засияли бронзовых ли- стьев плетеньем – переливчато, небывало! – пронзительнее, чем шёрстка озёрных солнечных зайчи- ков. Грузные контуры мебели подёрнулись рябью протуберанцев, смешливых и озорных. Запунцовели, зазеленели, окрасились в спелый янтарь шторы. Взбрызнулись вереском-золотом половицы. …Вот ведь! «Здорово… Красиво… Ну до чего же красиво! – подумал Иви, уже во второй раз за эту ночь выти- рая слёзы. – Сто лет бы смотрел и смотрел! Красивое – оно очень простое: и получается просто, и по- нять просто.» Он очень обрадовался, выудив из рассиявшейся чехарды такое простое, такое верное заключе- ние. Действительно, – просто же! Хотя… (К дню маминого рождения Иви приблизился невыспавшийся и довольный. Он всю ночь ворочался с боку на бок, ёрзал, сопел: он придумывал подарок для мамы. Иногда, конечно, засыпал, но спустя малое время – просыпался вновь, и вновь – думал, думал, думал… Никак не выходило! – сплошная ерунда лезла в голову. А утром… он увидел в окне деревья, запрокинутые – лепетом листьев, звоном плеснувших ветвей – в ветер, в небо… И ещё – облака… Ему вспомнилось тихое лесное озеро, к которому мама возила его в свой прошлогодний летний отпуск… глубина и прозрачность озера… и… Всё стало просто. Всё придумалось! Иви вскочил с постели и бросился на кухню. Ура! …Он открыл вентиль крана, подставив под бур- ную выбежь воды первую попавшуюся кастрюлю... Ну вот! …Мама проснулась, встала, надела халат, вышла из спальни и увидела следующее: возле окна, промеж телевизора и торшера, возлежала на половицах – причудливым изогнутьем – огромная лужа воды. Лужа влажно, лукаво поблёскивала, милостиво позволяя балконному сквознячку теребить себя знобкой рябью, ерошить свои прибрежья маленькими пыльными вихорьками. Она была многовоз- можна и самоприимна; она вбирала… она отталкивала… она отражала (всё, что только ей хотелось, в том числе и маму). – С Днём Рождения! – Спасибочки… – мама медленно присела на кресло. – Тебе нравится? – Иви был очень доволен. Мама ещё раз, внимательно – от края до края – оглядела лужу. – …И зачем же ты распустил по полу столько воды, обормотище?! – Чтобы смотреть на деревья. Он не понимал – совсем! – почему мама сердится. – На что?!? – На деревья, – Иви ткнул пальцем в лужу, – вот на них, там! Получается, как озерко, которое обсту- пил лес… Лесное озеро, понимаешь? …У н-нас, – он немножко заикнулся от волнения, – у нас в квартире – лесное озеро! Правда, красиво? Это – подарок. А мама ничего красивого не увидела. Она поморщилась, досадливо посмотрела на сына, покачала головой, – да и отправилась в ванную комнату, за тряпкой. …В ведре – отжатое из тряпки – озеро съёжилось, потемнело и больше не отражало деревьев…) – Иви, Иви, – пропела Птица. – Слушай, слушай меня, Иви, – позвала она. – Скоро рассвет, малыш – время моей дороги. – А может, всё-таки… – Нет, Иви. Мне пора. …Мы встретимся; не скоро, но – встретимся. Обязательно. Иви всхлипнул, – не заплакал, сдержался, – уткнулся носом в белые перья… в белую чешую… в бе- лую мякоть шерсти. – У тебя впереди столько всего… ты забыл? Впереди – горизонт. – Ну да… Где это он – впереди? – Как защита от разлучальности – выползла из слёз сварливость. – И что это за «впереди» такое… где оно? – Впереди тебя, – ответило Большое Белое Существо. Оно всё, конечно, понимало, и не принимало мёрзнущие уши за хвост тигра. – По крайней мере, до тех пор, пока ты – позади. Приступ сварливости канул-миновал, – он выветрился также быстро, как и нагрянул. Просто: пере- мешались день да ночь – и всё перемешалось, пересцепилось крючками-пуговками… Да надолго ли это? Разумеется, нет! Всё наладится, образуется, и, образовавшись, – образует что-то иное, совсем не то что было прежде. Иви, может быть, этого ещё и не понимал, но – предчувствовал своё понимание. (И ночь и день давно превратились у него в своих: без всякого там, запросто… Ну разумеется: ка- кие они могут быть чужие, если ты слышишь то, что не мешало бы слышать каждому, и что – безуслов- но! – учит ещё и говорить. Буквально на днях у Иви придумались стихи (ох, он уже почти два года сочинял стихи!) как раз по этому поводу: «и ночь и день ко мне приходят в мои зелёные дома они заходят и живут и на балкон выходят с книжкой и говорят слова из мёда а иногда а иногда – они к другим заходят людям в других домах они бывают и чай там пьют и лимонад но так бывает иногда я это точно говорю я наблюдал я это знаю я это знаю знаю знаю я наблюдал и это знаю я это точно говорю» Бабушка сказала: – «Ну, почти как Лермонтов, только вот без рифм и знаков препинания. Ай-яй- яй!» Дядя Вася, из соседнего подъезда, сказал: – « Ну, паря, на таких раскоряках далеко не уедешь! Ты бы лучше к делу какому полезному разумение да охотку приращивал. Скажем, к ремеслу столярному, или – по механической части…» Про «раскоряк» и «механическую часть» Иви почти совсем ничего не понял. А про рифмы, про знаки препинания… – а зачем они тут? Тут они вообще не к месту! Есть у него и с рифмами… А бабушке так он сказал: – « Лопух твой Лермонтов!» Бабушка – у-ух! – крайне возмутилась! Крайне!) – А как мне впереди оказаться? – Окажешься впереди – всё равно останешься позади. Ты лучше – вровень. – Большая Белая Птица наклонилась к Иви, клювом едва – чуть-чуть – коснувшись его щеки. – Вровень и вместе. Будь вместе, вместе-нерасторжимо... Крыльевыми горстями Птица слепила в воздухе два комочка пыли. Подбросила их. Комочки за- вертелись-закрутились друг возле друга, – то одним, то другим боком друг к дружке льня… норовя сце- питься… быть… Нет, не выходило. – Пока они не одно – они не вместе. Птица крикнула, пронзительно и стеклянно, будто б – молнию сплела, – в них, в комочки. «Трень- день-динь!» – подвески на люстре. «Тик-так-…бум! Бум-бум, бум-бум, бум!» – часы. Затрещали, засвер- котели, проступая инеем царственным, новогодним, крупинки пыли: многие-повсеместные, – в изоби- лии и отовсюду, – крупинки стягивались, исполняясь вьюгой и кличем, в трепетную центробежность… стянулись (два прежних комочка пыли – с ними, вместе!)… слепились в вихревой ком (который, каза- лось, проницал-вместил в себя не только квартиру, но и весь город… но и совсем-совсем всё!)… стисну- лись… уплотнились… вспыхнули! Не было больше пыли, нигде (ни пунктира…), а была, в центре-серёдке комнаты покачиваясь- сверкая, Звезда. …Она покачалась-побыла немного и, измахнув блистанием и восторгом приветствен- ный поклон: Большому Белому Существу, Иви (получив и от них по поклону – напутственному), – вы- порхнула из окна, возносясь к братьям, к сёстрам… в высь… в звёздное небо. – Ты всё понял, Иви? – Не совсем… – Иви никак не мог отвести взгляд от звёздых ворот – своего окна. – Ерунда! – Птица, удерживая смех, вспенила перья и поболтала в воздухе клювом. Клюв её – что за клюв! – был похож на хрустальный стебель, проросший из солнцесветного горного ледника – в эхо… в надежду... в нежность… – Ерунда! Тебе просто пора спать; проснёшься, – поймёшь. – Да не хочу я спать! – Вот как… – почти что маминым голосом и с маминой интонацией сказала Птица. – Милая, милая Птица!.. – заговорил Иви. – Ой… (блеснули чешуйки, залоснилась округлость черт) Рыба, милая Рыба!... (он опять не договорил, – одыбью добродушной шевельнулась шерсть, высвети- лись смешливые клыки) Зверь! милый мой, тёплый, я… – Да, Ивушка, да, солнышко… слушаю тебя, – выдохнул Большой Белый Зверь. Чудилось, что он уже знает, о чём спросит его мальчик, знает и готов ответить, объяснить, протя- нуться помощью к каждой капельке трепетного порыва. – Я… я боюсь… Мне страшно… – прошептал Иви. – Мы же все – ну, вообще! ну, все-все! – не одно… да? не вместе… Вот: сколько вокруг всего! – и животных и цветов-деревьев и людей и камней и мыслей и букашек всяких… есть шкафы и машины, дожди и звуки… – и ещё, ещё! – и не вместе, поодиночке; как зёрна в мешке: шуршим, трёмся боками, давимся, задыхаемся, толкаем друг друга… – Да, Иви… да… – Вот из пылинок слепилась звезда, и им стало хорошо… но только на чуть-чуть! Теперь: звезда среди звёзд, и звёзды – поодиночке… А так неправильно! – Да, Иви… да… – Я понимаю!: любое движение любого существа – даже самое гадкое, даже самое глупое – направлено в сторону СЧАСТЬЯ. Но СЧАСТЬЕ – это состояние ЦЕЛОГО, ЕДИНОГО, и нельзя прийти к СЧА- СТЬЮ поодиночке, а только – всем, всем-всем-всем, вместе-сразу! – А ты это точно понял, Иви? – Не знаю… – А ты узнай. – Как?.. – О, это очень просто!: сядь на стул и не вставай, пока не поймёшь. – Ну… Ну я не знаю… Я подумаю… – Иви ткнулся носом в мягкую душистую шерсть Зверя. – …Скажи, а как мне попасть в том дом… в тот, который я видел во сне? …И что это за кошка? а?.. – А ты у стула спроси – как! …Кошка же… – кошка эта обернулась вокруг каждого, каждого прижала к своему горячему, к своему ледяному животику и чутко дремлет… Это – Время. – А зачем она приснилась мне? – Она просит разрешения сопровождать тебя. Тогда, когда ты шагнёшь, Ивушка. – А когда? – Это ты у стула спроси – когда! Иви рассмеялся: – У меня стул, как справочное бюро получается! – Конечно! …Впрочем, ты можешь сесть на чемодан или на холодильник, тогда «справочным бю- ро» будут чемодан или холодильник. Главное, быть искренним и не оглядываться. – Не оглядываться? – Да. Не оставлять за спиной возвратной тропы. Осознать, что иначе – враньё и кромешность, что больше некуда деваться, – только туда и так, а от «туда и так» – раз и навсегда. Иви засыпал, засыпал… Иви баюкался в дремучих звонных пригоршнях Зверя… Иви засыпал, засы- пал… Засыпая, вспомнил о лётчике Егоре. И, вспомнив, увидел; увидев – помахал приветственно рукой. Э-ге-гей! И лётчик Егор замахал ему обеими, одетыми в тяжёлые огромные перчатки, руками. (Это случилось в конце нынешней весны. В их доме, на комоде, со всегдашних – с очень давних – времён, стояла крошечная мраморная статуэтка: из странно маленького, немножечко квадратного самолёта по пояс высовывается человек в кепке и больших очках. Мама сказала, что человечек этот – авиатор. Иви не понял. Тогда мама объяс- нила, что авиатор – это лётчик, так давным-давно называли самых первых лётчиков, и что высовывает- ся он из аэроплана, так тогда называли самолёты. Приглядевшись к лётчику, Иви как-то сразу понял, что зовут того – Егор, что он очень добрый и очень смелый. И Иви стал брать с собой лётчика Егора, на все свои гуляния. Таскал он его в кармане; хоть статуэтка оказалась тяжёлая и оттягивала карман – помехи не было: с Егором бродилось очень уютно, спокойно, бродилось храбро и прямо. Однажды Иви почувствовал – мгновенно, как только положил Егора в карман: Егор что-то решил, решил окончательно и бесповоротно. Статуэтка, казалось, пылала, хоть совсем не была горячей… пыла- ла, звенела, пропеллер аэроплана дрожал… Первое, что случилось, когда Иви вышел на улицу – он спо- ткнулся и упал рядом с полуоткрытым канализационным люком. Конечно, упасть туда Иви не мог – люк был приоткрыт чуть-чуть… но туда упал лётчик Егор!: выкатился из кармана и молнией – уверенно, ре- шительно – скользнул в темноту узкого лаза. …Ух как Иви заревел! – и коленка ободралась и Егора жал- ко!... А потом – вдруг – перестал; он понял: лётчик Егор сам так пожелал, сам отправился внутрь плане- ты, чтобы помочь ей, что иначе он не мог, иначе – ну никак! А коленка… коленка – заживёт. Иви побежал домой, прихрамывая, сопя, – плюхнулся на диван, ухватил тетрадку и написал о лёт- чике Егоре стихотворение: «лётчик Егор под планетой сидит греет планету греет планету греет планету своим животом греет планету своими плечами греет ушами греет щеками что-то лепечет планете Егор… «ты не замёрзнешь… будешь согрета хоть тяжело мне сидеть под планетой – хочется крыльев ветра и пыли – хоть тяжело мне сидеть под планетой – хочется сосен весны пирожков… – хоть тяжело мне сидеть под планетой – буду сидеть под планетой всю жизнь ты не замёрзнешь! будешь согрета! ты не замёрзнешь… будешь… держись!» лётчик Егор под планетой сидит я рассказал вам об этом теперь» ) Иви спал. По стенам чехардило-кружилось: тени, события, имена, даты… – сплетались и распадались… вея- лись, веялись… кружились… сплетались вновь. Вот: костёр горит, и потрескивает, и перебирает в искря- ных лапах чётки сухих древес… катится, поскрипывая, повозка к спящему городу… шуршат, шуршат из травы маленькие лёгкие лапы… два человека всматриваются друг в друга, два человека узнают друг в друге себя… хлещет по гулким стенкам ржавой железной бочки позёмка, хлещет-укутывает… осыпают- ся письмена, – рассыпаются, – отверзают входы… Иви лежал в чехарде-кружении, как в дышащем, свивающемся прямо теперь гнезде. И нельзя бы- ло различить, где – Иви, а где – гнездо, но вместе – сиятельная колыбель, горсть к истечению родника. О-о-о!... Дыхание ровное, свободное, чистое… Дыхание родника, осознающего себя течением… 4 д е н ь Проснувшись, мама решила, что сегодня на работу она не пойдёт. Нет! Ни за что! Ей было очень тревожно, чересчур беспокойно: всю ночь снились какие-то странные рыбы, звери, птицы… какие-то люди – мужчины и женщины… шуршащие речеваньем листы… танцующие ветви… лесные поляны, в изморози по верхушкам высоких трав… И ещё многое, многое, многое… Мама понимала: видимое ею – Иви, её Иви, малыш… только в бесконечном множестве образов она всё никак – ну никак! – не могла отыскать привычного ей образа, близкого и понятного… А ещё... ещё видела она себя: промельком, завитком, едва уловимым намёком; всё в том же многом бурлящем потоке, всё с тем же пониманием: это – Иви… а отсюда: это – она, она! и многий поток и Иви… и всё-всё-всё! Встала она совершенно растревоженная и ни капельки не выспавшаяся. Вздохнула, надела халат и решительно направилась в прихожую, к телефону, звонить Зиночке – своей начальнице и давней по- друге, с тем, чтобы попросить на сегодня отгул, за свой счёт. Проходя мимо Ивиной комнаты мама при- слушалась: тихо… Но совсем не успокоила её эта тишина, нет! – растревожила ещё больше… С начальницей всё устроилось сразу. Зиночка покладисто согласилась, что – да, что – разумеется! что – «…работа не волк, а нервы в наше время в магазине не купишь!». Побеседовали немного о делах служебных; промежду прочим – об одном из типографских разнорабочих, Семёне Семёновиче. Зиноч- ка сказала: – «Гнать его надо, дармоеда, в шею! Всё по углам трясётся, от дела лынит! – мечтает себе, мечтатель, да в блокнотике пописывает, дурак очкастый…» Ивина мама не соглашалась: – «Что ты, он хороший…. Нескладный только, немножечко чудной. А работа? – ну не ладится… но – образуется, обра- зуется всё, вот увидишь!» – «Нет, – твёрдо сказала Зиночка, – это ты увидишь, как он ядром – ядром! слышишь? – вылетит из типографии с трудовой книжкой в зубах! …Вот прямо сегодня я ему выволочку и устрою!» – «Не надо! Давай лучше я с ним поговорю, завтра…» – «Ну давай, поговори…» – неохотно, после некоторого молчания, согласилась Зиночка. Тут мама вспомнила, что, кажется и Семёна Семёновича она видела во сне… Ну да! – он сидел на крыше и говорил, говорил… (о чём?) Мама нахмурилась; мама попрощалась по телефону с Зиночкой, положила трубку и неуверенно, робко направилась к Ивиной комнате. Подошла. Приоткрыла дверь… Сын её полулежал на полу, голову левой рукой подперев, правою же – что-то быстро писал на листке бумаги. Несколько примятых, уже исписанных, листков валялось вокруг. Маме показалось, что глаза его – закрыты, и это было непонятно… хотя самым непонятным проступало его непонятное быст- рописание, чего раньше не было и – да ну правильно! – быть не могло. Дети так не пишут! Да ещё: от- куда же мыслей столько набрать (и каких?), чтобы их так быстро записывать? Мама громко постучала в дверь и, не дожидаясь никаких приглашений, вошла. Иви улыбнулся. – Привет! – Привет… Ты так рано встал? – Ну да. Мне нужно было кое-что сделать. – А что ты делаешь, Иви? – Вспоминаю и отдыхаю. – Как это?.. – Ну… Ну, вчера я вспоминал быстро и много, а теперь – медленно и только одно. По-одному. По- нимаешь? Лицо мамы было непонимающим и напряжённым. – Вспоминаешь – что?... – Себя, – терпеливо сказал Иви. – Себя; из себя; помимо себя; всё. – Помолчал. – А теперь – отды- хаю и пишу. Да-да! Мне нужно немножечко помочь себе; себе, который теперь не я, но который – я, и нуждается в помощи. – Что?? – обалдело спросила мама. Иви рассмеялся. – Ой, ну ладно! Я тебе потом всё объясню. А теперь я чуточку ещё попишу, ладно? – Ладно… Маме очень хотелось схватиться руками за голову. Ох… Хоть в трубы дуй, – ничего она, решитель- но, не понимала. Ну что же… Ох! И говорит-то – совсем непонятно, а глаза ясные, спокойные. Так и впрямь тронуться недолго! Мама робко посмотрела на своего загадочного сына. – Можно я почитаю? – Конечно! Иви уже снова писал. Мама уселась, скрестив ноги, на пол, аккуратно подоткнула полы халата и взяла листок, тот что лежал ближе… «А он сидит на лавке… А ветер дует… А он сидит на лавке. А ветер дует, дует, – продувает насквозь, – выдувает напрочь тягости и изъяны. Так бы, казалось, сидеть и сидеть… и сидеть и сидеть, покуда ветер не переменит тебя наново, не переоценит – до капельки – каждый высвет тебя. Сидеть, ни о чём не думать, а думать только о том, что само подумается, что само сумеет войти в очищенного тебя и быть впору. «Мир гораздо теплее – и теплее и ближе, – чем наши мысли о нём.» Ну конечно! …А он сидит на лавке. А ветер дует, дует, дует. …И никто не знает, до каких пре- делов можно добраться, покуда ветер дует, покуда ветру не надоело – покуда ветру приятно – за- мечать тебя. Смотри!: заяц забрался на мачту и крепит снасти. О! этому кораблю неминуемо отплыть в шторма, и о шторма не разбиться. Вот: трезвонно! трезвонно! – вздулся парус, и вздулся мир – одновременно, навстречь друг другу.» … Иви быстро вымелькнул взглядом: от тетради – к маме. – Ты всё поняла? – Ой, нет… нет, Ивушка… Мама растерянно оглянулась по сторонам и взяла ещё листок. «…В Условной Реальности-бесконечности нет противоположностей, нет начал, нет заверше- ний. Нет и бесконечности. И вместе с тем – есть и противоположности, есть начала и заверше- ния, есть и она сама. Условная Реальность-бесконечность бесконечно полна и бесконечно пуста – одновременно. Полнота и пустота являются одним и тем же, являясь при том (как любые качества-проявления) противоборствующими противоположностями.»… Мама выронила листки. Листки плавно и изящно спланировали в разные стороны и улеглись невдалеке друг от друга, призывные и осмысленные, как блескучая лужица мёда на ладошке медведя. – Вот уж вот это… Ну уж это совсем!.. – Не поняла? – Какая-то бессмыслица… А разве тут есть что понимать? Особенно вот в этом, во втором… – Ага. Иви, не вставая, подполз к сидящей на полу маме и уткнулся улыбающейся мордочкой в её коле- ни. Мурлыкнул. – Чего «ага»? Ты объясни! – То, что ты сейчас прочитала – направлено не к тебе. – Иви извернулся на спину и посмотрел ма- ме в глаза. – Это для меня… другого меня. – Который теперь не ты, но который – ты? – Так ты всё поняла!? – обрадовался Иви. – Фигушки. – Мама крепко обняла сына. – Ничего я не поняла, Ивёныш. Хотя что-то… – Вздохнула. – Слушай, пойдём завтракать, а? У нас там – в шкафу – ещё с твоего дня рождения большущий пряник остался. – А какой – большущий? – Со слона! Мама сколько могла широко развела по сторонам руки, показывая, какой пряник. Иви захохотал: – Так это со слонёнка! – Да хоть и с кролика, – бодро сказала мама. – Пряник же! – А бабушка? – обеспокоился Иви. – А и бабушка уже встаёт. Вместе будем чаёвничать. – Приобняла сына за плечи. – Пошли? – Ты иди. Ты сейчас иди, – Иви задумчиво поёрзал ручкой в руке, – а я потом, через полчасика. Хо- рошо? – Хорошо… Мама пришла на кухню, стала посерёд, закручинилась; всё никак не могла сообразить, что ей те- перь делать: зачем она пришла сюда… для чего?.. Усильно встряхнулась, – заметалась по кухне; с маху села на табурет; вскочила; и вновь заметалась. Наконец, вспомнила: схватила чайник, наполнила под краном водой и поставила на плиту. Промыла чайник заварочный. Нарезала и выложила на тарелку пряник. …Мысли, мысли… – из повседневной возни мысли мотались-веялись, как мотаются в прибое водоросли, к берегу близкие, от берега неотделимые. Может быть, это игра, думалось маме. Ну что же за игра такая! – сплошное мучение и нервотрёп- ка… Да нет, вразумляла она себя, не игра, – куда уж… (никак у неё не шло из головы прочитанное); складно да непонятно, – а и есть что-то (что?...). К Ивиным косолапым стишкам мама уже привыкла, даже научилась находить в них – в некоторых, по крайней мере – свою прелесть, своё содержание. Тут же – всему нужно учиться заново… но – как?: пугало её это самое «тут же», пугало и выбивало из-под ног твердь земную. Мама, пальцы прижав к губам, всхлипнула… – тоненько-тоненько, тихонько-тихонько. Так. …Вот и вода закипела. Вот и чайник заварен. …Вот: зашумела вода в ванной, – всё зашумело в до- ме! – Иви и бабушка, умываясь, плескались друг в друга водой. Ворчанье и верещанье! – сплошное удовольствие и сырость. Чаепитие, да с пряником, – дело обстоятельное, улыбчивое, дело облизывательное. Можно год на это потратить, можно и сто лет: вопрос только в количестве чая и в величине пряника. …Пряник с зайца (а, пожалуй что – с черепаху) съеден был довольно быстро, чай выпит. Бабушка улыбнулась; бабушка облизнулась; пробормотав: «спасибочки!» засобиралась на рынок; быстро оделась и ушла. Мама стала прибирать со стола. Иви сидел на табурете, болтал в воздухе ножками и собирал, наминая на палец, сладкие крошки с тарелки. – Ивушка, – мама обернулась от раковины, – а как тот, который ты… не ты… Она немного запуталась и сбилась. – Я, который теперь не я, но который – я, – поправил-напомнил Иви. – Правильно… Так как этот ты-не ты-но ты узнает что ты написал? – Из письма! Иви закончил собирать крошки и уже стоял возле раковины, протягивая маме тарелку – к мытью. Впрочем, мыть такую тарелку – никчёмная формальность да надсмеянье: чище посуды трудно было придумать! – к тому же, Иви её ещё и облизал, на всякий случай. – Так ты письмо будешь отправлять? А куда? – у тебя есть адрес? – Письмо уже отправилось, мам. И уже получено. «Нет, так и есть – игра, – подумала мама. – Конечно же игра! …Или – что?..» Мама поставила та- релку в сушилку. Мама вытерла руки и сняла фартук. Мама посмотрела на сына. – Я сейчас тебе объясню! Иви выскочил из кухни. Через минуту он уже сидел напротив мамы, за столом и показывал ей принесённые листки. – Вот, посмотри, – протянул один из листков. – Только внимательно-внимательно, не отводи взгля- да! Мама, поджав губы, нерешительно взяла листок. – А на что смотреть? – читать, да? – Просто смотри. Смотри – и всё. Мама смотрела, смотрела, смотрела… Буквы начали расплываться, сливаться в сплошные широ- кие нити… – разливаться по бумаге…. Ничего не понять! – но маме показалось, что всё в её руках замер- цало и пришло в движение… Да нет, не показалось! – вот: с невероятной высоты рухнула на землю осень… не ушиблась, не поцарапалась, – крылья оправила – расправила из края в край! Мама поспешно отложила листок; взяла другой. …Лес, высокий и тихий; высокий и строгий; спокойный. Большая поляна – белым бела, даже ку- сты, даже невысокий утлый шалашик, и только чёрное – в просверках – пятно костровища… Вот: чело- век спит, а по белому – белому-белому – чистому мягкому снегу протягивается цепочка письмён. Одна, другая… Вся поляна покрыта тренькающими буквенными гирляндами. …Человек проснётся. Человек сделает столько шагов, сколько необходимо. Человек удивится. Человек прочитает; состукнется – вспыхнет – в нём недостающее звёнышко… …Шарахнулся в плавном визге занавес. Высветилась сцена. …И сцена – нет, не разверзлась, вы- щёлкивая из кулисных скорлуп актёров, а – опрокинулась; опрокинулась, обняла, – не отпустила никого, покуда каждый не проиграет свою роль до конца, до самого донышка, покуда не проделает в донышке трещину, достаточную для ухождения – раз и навсегда – из истошного свива личин… Мама рассеянно отодвинула от себя листки – …дальше, дальше… Закрыла глаза. – Вот ты и поняла! – весело воскликнул Иви. – Я пойду, ладно? Мне ещё нужно… Мама, не открывая глаз, молча кивнула. Иви умчался. А она… а она теперь уже совсем ничего не понимала! – наверное потому, что хотела сразу всё… немедленно! …Ходить в детский сад, учить уроки в школе, учить уроки в институте, ходить на работу, воспитывать сына, готовить, стирать, ходить по улицам, читать книги… болеть и выздоравли- вать, очаровываться и разочаровываться… стареть… Столько кирпичиков! – зачем? для чего? что такое строится из них? …и где, где оно, то что строится? …Кто она? Почему? …Наметь пыли – на щеках, на пла- тье, на соломе нутра, – муки куклы в кладовке кукольного театра… Так показалось… Мама сгорбилась, всё дальше и глубже пряча лицо в ладони. Ей совсем не хотелось плакать. Ей совсем не хотелось бегать и кричать. Ей хотелось думать, думать, думать, думать… Думать туда, куда всегда не хотелось думать… куда многим не хочется думать, потому что – трудно, кажется – совсем не- возможно, и… О чём? Да кто ж его знает! Да никто и не узнает, пока не начнёт – думать. ЗАЛ ОЖИДАНИЯ Да! да! да! – всё именно так и было!... Тяжёлая бетонная коробка станционного домика – переливалась, осверкивалась, дрожала, сиян- ным драгоценным камнем выщёлкиваясь из леса, из обмякшего ленточного марева троп и дорожек, из плавных, из заунывных рельсовых лесенок. Окна пригашено светились; так: пригашенность, напоённая, внятная, будто б – слепились тысячи светлячков, но не обернулись в костёр, – обозначились мирозда- ньем. Стены – стены! – шершавая вязь – так замелькало: отринули коробковость и углы, испили темеч- ком ледниковую шапковость горных высей. Гукая, выметнул к станции длинное тело поезд. Фыркнул. Царапнул – навзрыд скрежетнул – ко- лёсными лапами (лапы еловые вздохнули, вздохнули, качнулись...). Так: встыли на двести секунд у края платформы. Никто не покинул вагоны. Никто не взошёл в вагоны. Вот: зряшно топтанье поезда... так помере- щилось бы иному зеваке, окажись он тут. ...А поезд – примчался к смотрению. Смотреньем теперь напоённый – стронулся, отряхнулся (подобно собаке взъерошенной водами, вдосталь омытой), – умчал. – И-иэ-эх!.. Человечек грохнул большущую грузную сумку у края платформы, и досадливо посмотрел вслед уходящему поезду. Это же надо! Это ж..! Да и то сказать: идиотство; одно сплошное идиотство и ничего кроме. А так ведь, можно сказать, пёр... Ну что там – пёр! – нёсся! ураганом хрипел, ног под собой не чуя, а чуя лишь сердца исстервенелый стук, да хлюпанье, да чавканье, да скрежетанье в непомерно нагруженной сум- ке. Вот... ...Эх, пожадничал, дурак! Надо было в две сумки наложить, да и поменьше, поменьше... Ну уж что теперь. Человечек помотал головой. Обмакнул лоб и лицо краем рубахи, стирая пот. Вздохнул; зябко по- вёл плечами; поплёлся к станционному домику, натужливо волоча за собой сумку. ...А и только распахнул он, сердито бормоча себе что-то под нос, тугую плавную дверь, а и только ударился о косяк да, охнув, скрылся за дверью, – тут же появилась из-за угла домика странная круглая физиономия, кошачьей в подобие, и – вслед вошедшему – отчётливо и озорно хихикнула. Зал ожидания – гулкий, квадратный, с расставленными вдоль стен фанерными лавками, с окошеч- ком кассы в правом дальнем углу – не очень-то понравился человечку. Да и чему тут нравиться! Вопре- ки вот уже с месяц как начавшейся осени – отопление не было включено, и спёртый холодный воздух никак не улучшал раздражённого настроения. Англо-буквенные и порно-видовые подростковые граф- фити по лавкам и стенам – ущербные, тоскливые – вытряхивали из зрителя омерзение и буйную пе- чаль. Окна – грязны до непроглядности. Пол – замызган, усеян бумажками, ветошью какой-то, окурка- ми... И – пусто, никого, за исключением одинокого представительного гражданина, сидящего возле са- мой кассы с шуршливой обильной газетой. Человечек грохнул облизь двери сумку. Потёр-побаюкал утомлённую долго влекомым грузом ру- ку. И снова – в который уж нынче раз – вздохнул. – Эй, паренёк! Как вас там... Человечек вздрогнул. Обернулся. Оторопело посмотрел на гражданина с газетой. – Простите, это вы мне? – Тебе-тебе... Во даёт: «это вы мне?» Да нас тут двое всего! – Семён Семёныч... Семёну Семёновичу буквально несколько месяцев назад исполнилось сорок лет, и ему никак не ожидалось услышать в свой адрес оклик «паренёк». Да и потом, что это за фамильярность такая! Что это... – Сеня, значит. Ладно. – Гражданин схлопнул газету и вкусно зевнул. – А не знаете ли, Сеня, когда там у нас последняя электричка? Тут расписание намазюканное какое-то, неразборчивое... а и спросить не у кого, – касса закрыта. Да ко всему прочему, похоже, что кроме нас в этом монументальном сарай- чике никого нет. ...А? – Ну... она ушла только что. Вот только что. Я и сам на неё минутой разве что не успел! Семён Семёнович почувствовал даже некоторую виноватость перед невоспитанным граждани- ном. Ему захотелось похлопать по плечу, всплеснуть руками, помотать головой, – утешить хоть как-то, хоть чем-то (сам-то уж – свыкся...). – Что?!? Вопль ещё висел в воздухе, вылетевшая из рук газета ещё не коснулась пола, а гражданин – исчез. Вылетел, дверь едва не снявши с петель; ругнулся на улице. Семён Семёнович потоптался растерянно. Поозирался. Подошёл к газете; ах, как жалко ему стало газету! Она была похожа на распластавшуюся в комковатом заснеженном поле птицу, птицу изнурён- ную, но ещё полную сил, но ещё готовую к новым свершеньям, к дальнему пути. Семён Семёнович поднял её и, аккуратно разгладив, положил на лавку. Птица – газета – благодарно обмякла. Шумнула дверь. В зал ожидания, хмурясь и грозно надувая толстые небритые щёки, вкатился невоспитанный гражданин. – Нет, ну это ж супостатство сплошное! – грохнул он, свирепо косясь на закрытое окошечко кассы. – Ну уж это... Да я им разнесу сейчас всё за такие кренделя! Я вот сейчас лавку возьму и нашествие Ба- тыя им заделаю сверху донизу! Гражданин обхватил ближнюю к нему лавку поперёк – спинку и сиденье лапищами охапив, по- елозил её, от пола чуточку отодрав, но всерьёз поднять не осилил, – забабахнул лавку на место; плюх- нулся на неё же, ногу – в забабахе неловком ушибленную – потирая и что-то невнятное бормоча. – Да не огорчайтесь вы так, – посочувствовал Семён Семёнович. – Что вы... Бывший читальщик газеты, столь очевидно – невзирая на солидное обличье – проявивший себя невоспитанным и буйным хулиганом, уставился на него с мрачным, но несомненно живым интересом. – Ну? – Что – «ну»?.. Семён Семёнович немножечко испугался. – Электричка следующая когда – знаешь? ...Когда? – Следующая – утром... Через восемь часов. – Ну-у... Ну и начудил ты, Сеня..! – А я-то здесь при чём? – удивился Семён Семёнович. – А? При чём здесь я-то!? – Да это я так... – солидный, но хулиганистый гражданин, опрокинув на лоб шляпу, крепко потёр затылок. – Так... Шутю, понимаешь? – Вы, между прочим, здесь были, когда электричка подошла, – язвительно заметил Семён Семёно- вич, – что ж не сели? – Не искри соплями, а то уши загорятся, – грубовато посоветовал гражданин. Вздохнул. – Ладно... нам тут всю ночь на двоих одну грушу околачивать, – давай знакомиться. – Я давным-давно уже представился... – вы ж меня всё «Сеней» кличете! Кстати, я вам не давал ни малейшего повода для такой фамильярности. И вообще – на «ты»... – Говорено же: не искри. «Ты», «вы»... – не на рауте, не в опере... Что ты, прямо, как не родной! – Да какой я вам родной... – Не понял. Гражданин так крепко теранул затылок, что шляпа, и прежде совсем уж проглотившая брови, ныне совсем свалилась с его головы. Свалилась – покатилась к двери. Оба собеседника проводили её взглядами отрешёнными, едва ли и заметив бегство наголовной одёжки. – Так я не понял: ты мужик или не мужик? – Ну что вы ко мне привязались... – Нет, ты – родной или не родной? – Да родной я, родной! – закричал, сорвавшись, Семён Семёнович. – Вот ведь пристал!.. – А раз родной, значит – на «ты». Гражданин встал с лавки, распрямил плечи и торжественно протянул огромную, похожую на ковш экскаватора, ладонь. Встал и растеряно улыбавшийся Семён Семёнович; протянул ладошку в ответ. – Капитан Немо. Ладони слепились в рукопожатие. – Простите, как?.. Рукопожатье разъялось. Семён Семёнович и гражданин-Капитан уселись на лавку вновь. – Капитан Немо. – Удивительное поименование... – Обычное. – Капитан поёрзал на лавке, устраиваясь поудобнее. – Я, Сеня, уже привык. ...Это меня во дворе нашем так прозвали, когда я у себя в гараже подводную лодку клепал. Мне нравится. – Вы... – «Ты». И можно просто: Капитан. – А?.. Ах, ну верно. Так ты построил настоящую подводную лодку!? Маленькую, да? ...Настоящую? – Ага, настоящую... Из фанеры! – Капитан показал Семёну Семёновичу язык и лучезарно ухмыль- нулся. – Я подзаработать крепко собирался, вот и выдумал разных пейзажей понаделать, а на их фоне – фотографировать. Понимаешь? Верблюды там всякие с пальмами, крепости да дворцы, подводная лодка... Малышни у нас, во дворе, много было – от двух до двадцати, – кому романтику, кому лирику; разбогател бы – от нечего делать, хоть унитаз себе из платины варгань! – И что? – И то! Лень стало. – Капитан расхохотался. – Так подумал: зачем миллионерить, добираясь к вер- шине творения – платиновому унитазу, если мне и на фаянсовом, как соколу в гнезде! – Гулко хлопнул себя по коленям. – Только лодку и успел сделать; из гаража вынес, посерёд дворика пришвартовал, – пусть море помнят, поплавки сухопутные. ...Отсюда и прозвище. В Семёне Семёновиче колыхнулась симпатия к своему вокзальному сосидельцу. – Ох, да ты, наверное, моряком был? да? – Не-а. И на море не бывал никогда. Не довелось. Капитан пригорюнился. (Ох… – о-хо-хо…! – как жалел Капитан, что – не довелось... И носило, носило его... И пески пустынные руками трогал, и об острые горные выпендрюшки бока обдирал, и ноги стирал до кровавых проплешин на таёжных тропах... Два десятка профессий переме- нил, – ни в какой не осел... Три семьи изведал... Кнуты да пряники по жизни – мешками собирал... И – носило, носило, носило его... а к морю не выносило ни разу. Как же, как же так? А и сунься – не разберёшь! Сто раз – запаха шального (ах, солёного!) завиток учуя – лыжи вострил он в милые сердцу края, где дельфины плещут росою в лицо горизонта, где пья- ные ходят ветра, где облака омыты невнятицей птичьих игрищ, где скалы приподняты над землёй, и землю несут на себе и машут руками. …А вот в детстве… ) – Да… – Семён Семёнович сочувственно поёрзал в кресле. – А я вот бывал, целых три раза. Ма- ленького ещё родители возили, – дикарями у старушки какой-то устроились. У неё ещё дерево – шелко- вица – светлое такое, большое, во дворе росло… Два раза с женой в санатории. …Жарко там. – Чудак! – Капитан глянул на него несколько обалдело и укоризненно, как водолаз на курящего карпа. – Да разве на море бывают? Вот ведь вздор! Морем – дышат. – Это как? – Ну… – Капитан задумался. – Вот, скажем, женщина, которую ты любишь… да! …прижмёшь к себе – уж дальше, кажется и нельзя, аж кожа трещит! – а всё мало. Вот она здесь, рядом, а отошла от тебя на минутку, положим, супу сварить, – ты уж задыхаешься, тебе уж воздуха мало: к ней! к ней! Трёшься по- близости, пока она этот суп варит, не отходишь ни на шаг. …Понял? – Да как-то не очень. Но что-то, конечно… – Балда! – Капитан с жирным смачным хрустом поскрёб двухнедельную щетину на подбородке и взглядом снисходительным, сожалеющим в Семёна Семёновича упёрся. Вздохнул. – Академик, ты ко- гда-нибудь женщину любил? – Я не академик, – машинально, но твёрдо отрёкся Семён Семёнович. – Раз очки носишь, значит – академик, – наставительно сказал Капитан. – Так как, любил? или… – Тут он с демонстративным ужасом выпятил свои шоколадные шальные глазищи на Семёна Семёнови- ча: – Сеня, не пугай меня! Неужто без любви жизнь прожить умудрился? – Да отвяжись ты от меня, – вяло отпихнулся тот. – Неужто, Сеня?... – Ну тебя, – буркнул Семён Семёнович, и досадливо отвернулся от назойливого любопытника. (Женат Семён Семёнович был всего один раз, и – по сей день… А жену – не любил. Вот как… Да, конечно, прожили они вместе целых пятнадцать лет и уже давно – прочно и безнадёжно – привыкли друг к другу, но… но и вначале любви не было! Не было! Вот ведь… …Но была любовь! Была! Та девочка на балконе… Он ходил возле этого балкона несколько лет, и смотрел, смотрел. Месяцы сбивались-слипались в часы, годы – в дни, – сумасшедше и мимолётно! …Юный Семён Семёнович, взглядом пылающим, взглядом невесомым упёршись в мякоть подуш- ки, смеялся, всхлипывал, яростно мотал головой, растирая по наволочке слёзы и звуки и милые сердцу видения. Потом вскакивал – снова бежал к смотренью, если и не той девочки (о, может быть она спала…) то хотя бы того балкона. И смотрел, смотрел… Но так и не решился обратиться к балконным небесам хотя бы с одним словом. А зато – за все проведённые в радостях и муках годы – ухитрился скопить целых четыре взгляда (оттуда! с небес!..), а в одном из них различил понемногу – годами перетирая – узнавание и привет. …Спустя какое-то время девочка уехала. Куда?.. Куда – Семён Семёнович не знал. Да и не пытался узнать, просто – помнил.) – Ну что, академик, время позднее. А? Что, спать будем ложиться или, может, яблочком угостишь? Капитан грузно хохотнул. Он вообще, такой как есть – шумный, грубоватый, – здесь, в строгом квадратном крошечном зале ожидания, всё больше и больше напоминал Семёну Семёновичу заплутавшего в железной бочке боб- ра. …И – гулкие шаги; хотя Капитан всё время сидел на одном месте, только ворочался мало-помалу – Семёну Семёновичу явственно представлялись исходящие из него гулкие беспокойные шаги. Вот бы… Хотелось взять и опрокинуть бочку, чтобы бобёр, наконец-то выбрался, наконец-то перестал грохотать и суетиться. – Какие яблоки? – Семён Семёнович подвинул ногой к Капитану скрежетнувшую сумку. – Там только дачный инвентарь. Жена велела забрать с дачи посуду и прочее… – Да ты что, Семён!? – Капитан шумно и обиженно засопел. – У тебя что, в этом тюке груздя- кочевника съестного совсем нет? ни крошки? – Ага, – грустно подтвердил Семён Семёнович. – Только тарелки, половники, сковородки, ка- стрюли… – И д о ж д ь. Вокзальные сидельцы вздрогнули. Голос (а может и не голос, а миллион сквозняков, сложившихся в короткую фразу...) показался каждому из них рядошним, чуть ли не над ухом. Капитан вскочил и быстро, чуть не опрокинув лавку – заглянул под неё. Семён Семёнович же за- мер; испуганно поблёскивая очками, мелким натужным оглядом – осмотрелся. – Никого. Капитан выпрямился. Растерянно покрутил головой. Фыркнул. Потоптался, даже не замечая, что топчется на собственной шляпе. – Никого, Сеня… Ты что-нибудь понимаешь? – Никого… – прошептал Семён Семёнович. Чуть расслабился; провёл рукой по лицу, задирая и ко- собоча при этом очки. – Никого… Шуршнуло. Тут оба вокзальных сидельца, не сговариваясь, скосили глаза на сумку. Сумка, только что стоявшая неприметно и грузно, потемнела, набухла сыростью и на все свои брезентовые засаленные бока вы- толкнула, из глубин – наружу, блескучие мелкие капли. Сумка чуть осела, чуть накренилась и выглядела в таком положении довольной, признательной, ублаготворённой. – Что у тебя там с половниками, Сеня? – С половниками?.. Семён Семёнович опасливо посмотрел на сумку. Нет, не узнавал он сумку – дикое дело! – стран- ная такая нынче… да и вообще: просочилось прочное неотгоняемое ощущение, что сумка сама – смот- рит… внимательно смотрит, с намёком… Вот ещё!.. – Что-то там у тебя растеклось, Сеня, – озабоченно сказал Капитан. – Ну явно! – Да чему там течь-то… – Может, ты какую-нибудь кастрюлю вместе с супом прихватил? а, Семён? – Ага! и чайник с кипятком… – Ай! Капитан быстро поджал ноги. Семён Семёнович ног поджать не успел, – остолбенел, таращась… Сумка распахнулась. Колыхнулась, переваливаясь с боку на бок, как Ванька-встанька. Будто бы – так показалось и Капитану – простонала… Ох, – ну что за сумка! Из глубины, из чрева невнятного и неразглядного, выпорхнула тучка. Выпорхнула – обернулась больше самой сумки, очертаниями своими более сумку не напоминая. О! она несомненно была слеп- лена из множества всяческих предметов – это угадывалось: тут и кастрюли и сковородка и ложки с вил- ками… и старые брюки… и чашки… Туча – из множества тучек, уже теряющих отчётливый – да и вообще какой бы то ни было – облик, в новом своём пребывании – призрачных и пушистых; они ещё не приня- ли какой-то иной, особой и общей для всех формы, но уже (так ощущалось), втискиваясь – оставляя прежнее обличье – съединялись друг с другом. Туча поднималась, поднималась, поднималась к потолку, плавно, неторопливо. Она как бы осто- рожничала, как бы не желала пугать и опрокидывать своей чрезмерной летучестью. Так! Так! Взмыла, отблёскивая, переливаясь, – скоснулась с потолком. А как туча поднялась, замерла, – так сумка, облегчённая и развёрстая, закрутилась юлой на полу; закрутилась-завертелась, верчением стягиваясь в шар. Стала шаром. Но – на мгновение… На совсем на немножко… А чуть погодя – рассыпалась, вьюжа зал ожидания в шурный бумажный вихрь, тысячей ты- сяч листков. – Что это?.. – Дребёзгл был голос Семёна Семёновича, просителен. – Что это? …а? Капитан молчал. Семён Семёнович обвёл пришалелым беспомощным взглядом заплёснутые в бумажные сугробы окрестности. Икнул. – Ты чего? – сурово спросил Капитан, нервно потирая пятернёй скулу. – Заняться больше нечем, что ли? – Как это?.. – снова икнул. Тут, без всяких предупреждений и громовых раскатов, из тучи под потолком рухнулся дождь. Дождь заплясал на изузоренной множеством буковок белизне листов, нисколько не затирая ни белиз- ны ни узоров, но напитывая собой насквозь. Дождь забарабанил по шляпе Капитана, по побелевшему, выгнутому стучанью навстречь, лицу Семёна Семёновича. Зафырчал ручьями по стенам, смывая-сбивая известь и краску, прокладывая многие, причудливо и неожиданно сплётшиеся русла; звонко, журчливо заболботал по окнам; запрудил лавки, выбиваясь из округлых углов – к полу – весёлыми булькающими водопадами. Дождь не был холодным, – нет! – не был знобким или промозглым, невзирая на прочную погру- жённость приютившего его пространства в осень. Дождь не был натужным, не был колким. Вот так: ве- янье – летнее, долгое – одуванчиковых лохмотьев, оседлавших солнечные блики; по сбиву волос, по векам, по губам – горячая, в сумасшедших травных запахах ладонь. Ах! И хочется вздохнуть. И хочется запрокинуть руки под голову – опрокидываясь в сон… и сон – настоящее пробуждение, долгожданное, дорогое. Но ещё – опрометь, лязгающая тугая горячка, так похожая на ужас, что будто и не ужас, не ужас совсем, а – так: дрожь застоялого, продёрнутого ржавью механизма; упадающий – взрыв! – грохот опомнившихся-двинувшихся сочленений; скрип, скрип, скрип… осознание себя как ноши, как – может быть – чуда. Зал ожидания преобразился; вот ведь: распрямился, замерцал каждой точечкой. Он вообще пере- стал быть похожим на зал ожидания, напоминая нынче, и в том – находя всевозможные приятности, ночную заснеженную поляну в чащобном зимнем лесу: лес, лес, лес… дубы да осины, да берёзы, да иные древеса… строгий дремучий разлёт ельника… и – поляна посерёд… мерцающие сугробы… лукавая лизь позёмки… Промелькнул след. Целая цепочка следов. Следы, следы, следы – во всякое направле- ние… из всяких мест… Семёну Семёновичу стало страшно. Дыхание обернулось частым, разбросанным, – рваные корот- кие вдохи и выдохи мотались по истошно напряжённому организму скоротечными шариками- пузырьками. – Что же у тебя за сумка такая, Сеня? …Это ж в каком магазине ты её купил?? – А?.. Лицо Семёна Семёновича побелело. Уши наполнились мелким стеклянным шумом. В дурнотном обмороке стал он оползать по лавке – вниз… вниз… вниз… – Эй! Сеня! Капитан вскочил – резкий, быстрый, – ухватил Семёна Семёновича под мышки, втянул по лавке обратно. …А и только вскочил он, как туча – растеклась, облепив потолок, качнулась… всосалась сквозь… девалась куда-то. Ни тучи, ни сумки, ни содержимого, только: исписанные листы, разбросанные по- всюду; мерцающий зал ожидания; огромная – невероятно огромная!... – осень за окнами. – Семён! ну-ка, очухивайся! – Капитан пару раз, несильно, охлестнул бедолагу по щекам. – Очухи- вайся, очухивайся, суслёха кучерявая! Приходи в себя… Веки Семёна Семёновича дрогнули. Мотнулась голова. Капитан одарил страдальца ещё одной пощёчиной. Голова мотнулась сильнее, глаза приоткры- лись. – А… – А и Б сидели на трубе, – бодро откликнулся Капитан. – В смысле? – непонимающе моргнул Семён Семёнович. – В смысле – «А» упало, «Б» пропало… Что осталось на трубе? – Ничего не понимаю… – жалобно поморщился Семён Семёнович. – Где… это? Ну… Туча. Да? …Где она? – Ни тучи, ни сумки, – лучезарно улыбаясь, обрисовал ситуацию Капитан. – Надаёт тебе по шее же- на! А? Начисто вывеску обкусает, а то и щупальца в косички заплетёт. – Да что ты городишь! – возмутился Семён Семёнович. – Да что ты вообще несёшь-то!.. – Не кипятись, суслик, – охолонил собеседника Капитан. – Это я тебя заместо нашатыря… развле- каю. – Плечом тяжело навалился, зашептал: – Мы тут во что-то вляпались… понять бы во что! Ты-то как? – В смысле? – тоже шёпотом. – Ну-у… Соображения какие есть? Ты вот как полагаешь, это с нами – что? …Да что ж ты всё глаза- ми-то лупаешь, – рассердился Кпитан. – Очки носишь, а мозгой пошевелить лень!? – А ты – шляпу, – огрызнулся Семён Семёнович. Шепотливая перебранка сосидельцев-собеседников нервными гулкими хлопьями раскачнулась по залу, зашелестела, загудела в углах. Загустел, шёпоту – блюдом, воздух. Загустела, совсем уж шлёп- нувшись-обволокнув со всех сторон, темь. – Э-э, говорить с тобой… – досадливо сморщился Капитан. (…А было Капитану сорок… да: сорок лет. А допрежь того, как исполнилось ему сорок лет, было ему и четыре… и десять… и двадцать пять… Но ни разу не помнил он случая, чтобы что-то изменилось в нём вверх тормашками, перескочило куда-то в сторону; и в четыре – он, и в десять – он, и в двадцать пять, и в сорок. Ему с самых ранних пор талдычили, что вот он – Борюсик, Боря, Боренька, Борюшка – младенчик- ребятёнок, и пребывает, можно сказать, в состоянии бессознательном, в детстве. А дальше – дальше совсем-совсем другое!: он станет юношей… Но и этим дело не ограничится – нет! – он станет взрослым. Да-да, – говорили взрослые, – ты тоже будешь взрослым, как мы… Ты перестанешь быть ребёнком и станешь взрослым… О! и впрямь, он видел, что эти существа, говорившие с ним снисходительно и убеждённо, – иные, чем он, другие. Отличий было много, но самое главное – хозяйское, неоглядчивое право на всё, что во- круг. В том числе и на него, Борюсика. …Неужто он тоже сможет так!? «Боренька, ну что же ты делаешь! – возмущалась мама, наблюдая, как её сын – в очередной раз – наклоняется к пёстрому камушку на окоёмке лужи, к причудливо изогнутому куску проволоки, к необычайно красивому и загадочному обломку чего-то. – Что ты всякую гадость руками хватаешь! Те- бе что, игрушек мало?» Ну конечно, мало! …Нет, он помнил о своих игрушках, и даже охотно, правда, не слишком часто, играл в них. Но… его всё время, безотчётно, не определимо никак, смущала некая законченность, од- нозначность того, что называлось «игрушками». Застывшесть, что ли… Может быть потому, что их дела- ли взрослые, давным-давно всё позабывшие и ничего – давным-давно – ничегошеньки! – не понимав- шие. Но это вовсе не означало что ему не хотелось стать взрослым. Наоборот – до дрожи хотелось (как, впрочем, и большинству детей). С одной стороны – избавиться от мучительного надсадного опекунства, с другой – вкусить прославляемую повсюду сладость метаморфозы: ребёнок – взрослый; стать совсем другим существом, почти марсианином. …Вот так, должно быть: ползала гусеница по листу, …ползала, ползала… хлоп! – бабочка. …Шли годы. Всё взрослее и взрослее становился – когда-то совсем маленький – Борюсик. И снова – шли, шли, шли годы, да иной раз при прохождении так топали! Так топали… Но – снова выравнива- лись в вереницевый струйный шаг, и – шли, шли, шли… А метаморфоза всё никак не наступала. Уж ка- залось бы: щетинистая физиономия, как напильник круглый, ручищи – лопатами, дети свои появились, да… и окликали уже не «Борюсик», а «Борис Григорьевич» или приятельски «Капитан», – да поди ж ты! не наступала метаморфоза; всё в нём снаружи стало иначе, а внутри – прежний мальчонка-ребятёнок, только пригнувшийся, согбенный… И так приметил он, что у других – то же. Да! Только – притворяшки! ух, какие притворяшки!: дела- ют вид, что метаморфоза благополучна совершилась и остервенело играют-живут по раз и навсегда сляпанному, зарамленному сценарию – кто как может, но стараясь, стараясь… Вот: пригнувшиеся, сог- бенные дети с паутинистым взглядом. …О! …Впрочем, Борис Григорьевич и сам в игру втянулся; как го- варивал он в бытность свою третьим мужем у пятой жены: «Со временем и гусь сопьётся, если бутылку не отнять». …Тоскливой – вдрызг и до хохота – была ему его взрослость. Да и другим… Однако, боль- шинство взрослых старательно да с немалым апломбом делало вид, что – вполне привыкли, что даже находят удовольствие… (а глаза-то – сиротские!), и старательно, старательно-старательно, готовили к будущей взрослости своих детей. Сам повзрослевший Борюсик ничем подобным не занимался, утвер- дительно полагая это мерзостью и воровством, а к своим родительским обязанностям относился наплевательски и сумасбродно. …Борюсику – Борису Григорьевичу, Капитану – казалось, что если он доберётся до моря и, разбе- жавшись, бухнется в первую же попавшуюся волну, то его сразу омоет, очистит, выметет набело, зано- во! – вернёт обратно… Он сумеет! …Ох, жизнь, вероятно, подозревала в нём это умение и настойчиво, прочно отодвигала Борюсика, раз за разом пытавшегося прорваться и обрести, от пронзительных морских объятий. Но почему! Да что ж ты… ) – Не гуди, калина, лучше песню спой, – гудёжно бормотнул Капитан. И так гулко, так безответно прозвучалось в нём напевание, что сразу понялось: задремал; дрёма окатила-ольнула-заволокла… так неожиданно, так мимолётно! Как он с этим очкастым горбылём за- болтался – так и ухнулся по ходу, будто горой песка ляпнули; ляпнули – и истряхнули обратно. Дела! Прямо, как этот… с обмороком его идиотским! – Послушайте… Послушай… Да послушай же! – затеребил Семён Семёнович. – Баклажан ты недоваренный, вот что, – вяло сообщил Капитан. – Оставь ты свои насмешки! – взбеленился Семён Семёнович. – Что ж такое! …Вот при чём тут ба- клажан? – Ни-ни, – зевнул Капитан, – никакой насмешки. – Доброжелательно посмотрел на соседа: – Я толь- ко подумал, что тебе будет интересно, вот и поделился. Семён Семёнович напряжённо застыл. Капитан всмотрелся: лицо мятое, топкое, руки дрожат. – А ты поплохел, Сеня. Капитан решил проявить заботу, и даже одернул, оправляя, на Семёне Семёновиче плащ. Достал пачку сигарет; вытряхнул две сигаретины. – На, кури. – Я не курю… – Я, когда сплю, – тоже. Ну и чего? Щелкнул зажигалкой. Задымил. – Неважно, Сеня, выглядишь. Это тебя, наверное, ещё прежде теперешнего жена попримяла, а ты, значит, надумал нынче – пока сумку пёр – обидеться и публично поплохеть. Да? Семён Семёнович молчал. – Так это ты, я тебе скажу, зря. Обижаться надо сразу, Сеня. – Капитан огляделся; обтряхнул брюки; примерился к вставанию. Встал. – Ну? – и надо тебе это? Семён Семёнович молчал. Губы его подёргивались. Капитан вздохнул. – Ты что такой серьёзный? – Потрепал соседа по плечу. – Вставай давай. Попробуем выйти, – по- смотрим, что снаружи. Семён Семёнович разлепил губы. – Я боюсь. – Почему? – Капитан удивился. – Ничего ж страшного не произошло. Вот только непонятно всё напрочь, а так – даже забавно: дождик… сумка твоя… листки какие-то… Капитан нагнулся и поднял с пола один из листков. Подумал. Снова нагнулся – подобрал ещё один. Вгляделся. – Смотри-ка, тут написано что-то: «А он сидит на лавке… А ветер дует… А он сидит на лавке. А ветер дует, дует, – продувает насквозь, – выдувает напрочь тягости и изъяны....» Слушай, почерк-то знакомый! Капитан хлюпнулся на лавку рядом с Семёном Семёновичем. – На мой почерк похож, вот те на! – Капитан выволок из кармана записную книжку, открыл – при- ложил рядом. – Смотри! – …И на мой, – тихонько, как луговой сквознячок, прошелестел Семён Семёнович. – Ну-ка, напиши что-нибудь здесь, на полях… – Капитан выцепил из того же кармана шариковую ручку. – На, держи. …Да вот тут, вот тут давай, – прямо на полях. Почерки и впрямь были чем-то похожи. Все три. И не то, чтобы написание букв виделось одинако- вым или там – наклон. Нет. Что-то присутствовало общее здесь, и присутствовало явно, во всеуслыша- ние… что-то помимо внешнего облика текста, но от текста неотрывное, наполняющее напролёт, до ка- пелюшечки. От близкого дыхания соседа у Семёна Семёновича запотели очки. Он снял их, протёр драной сви- терной полой, и, водрузив разглядалки обратно, несколько отодвинулся по лавке от держащего листки Капитана. Закрыл глаза. (Тот кусочек времени, в который судьбе было угодно затиснуть его детство, Семён Семёнович помнил как очень длинную, как очень короткую, как очень ухабистую дорожку. А может быть и не до- рожку – тропку; заковыристая звериная тропка, утоптанная копытами травоядных и отлакированная мягкими лапами хищников – она вовсе не предназначалась для колёсного продвижения. Но – вот: толкнул кто-то тележку (а в тележке – Семён Семёнович) по этой тропке и покатилась она, вихляя, дро- жа, дребезжа всеми своими молекулами (а заодно – содержимым), покатилась, покатилась… Прикати- лась куда-то… Куда? А и не поинтересовался до сей поры. Некогда было. Выхватило его из тележки – вынудило самого ногами перебирать. …Да таких колдобин «то-что-выхватило» ему под ступни набросало, что и колёса тележные, на звериной тропке оббитые, должны были его пожалеть. И, должно быть, жалели. Ох, устал Семён Семёнович. Крепко устал. Еле ноги волочил, вот как устал. Из детства вырванное существо – как вырванное сердце, изнемогающее трепетать в чужой среде. Учился Семён Семёнович в школе, как и большинство других, – отбывая надрывную, тошнотвор- ную повинность – каторжный срок, плюхнутый посерёд детства. О, до чего же в детстве зорки глаза, звонок голос, горячо сердце! – тут бы оглядеться, осмысливая жизнь, жизнь переосмысливая и тормо- ша. Тут бы… Но – не дозволялось, и даже оберегалось строго детьми прежними, прежне искалечен- ными: взрослыми. …Семён Семёнович и опомнится не успел – как облачился с ног до головы в страш- ную перемену: во взрослое платье… во взрослую жизнь… Переменился; перемена-подмена – вот как ощущал это Семён Семёнович, – вихлястый облезлый обман… несчастные глаза… бедствие!.. …Женился. И жили они с женой, жили… И были у них дети… И было у них всё, чего быть не долж- но, но что приходит всегда нежданно, как явь, как свист: отчуждение, боль, тоска. Только на службе, где Семён Семёнович прослыл лодырем и дурошлёпом (а служил он в типогра- фии, разнорабочим) высверкивалась ему маленькая отдушина, этакая дырка в потолке – книги. Хватал Семён Семёнович, случалось, какую-нибудь книжицу – ещё тёплую, остро пахнущую, безобложково- нагую – угадывая дальним чутьём именно в этой книге сияющее и небывалое. Выхватывал – прятался в уголке в обнимку с драгоценностью; читал, читал, читал… читал – покуда не заметят, не наорут криком, не погонят службу служить в поте лица своего. Давно бы уж совсем прогнали запойного читателя, если б не крепкая нехватка в работниках, пусть и таких. Но нехватка была, и Семёну Семёновичу пока удава- лось – цепляясь за книги – служить вполсилы да кое-как. …Худой, сутулый, затишенный – он казался своим сослуживцам привидением, сохлым призраком здешних мест, чем-то сближавшим их обжитую привычную-обычную типографию со средневековым замком. В месте своего квартирования – избегая семьи – Семён Семёнович обычно запирался на балконе. На балконе, хоть бы и зимой, он думал (много-много), мечтал, а иногда – прижав к коленям такую же измятую, худую, сутулую, как и сам он, тетрадку, к тетрадке прижав карандаш – пробовал писать. Полу- чалось ни то ни сё… но Семён Семёнович не унывал; вот: что же унывать, когда за спиной ни моста, ни плюгавой дрожленькой перекидушки… – ничего…? А? …Разве что – урывками, с оглядкой… Это плохо, он понимал: связное устремлённое усилие чуждается дрязглых пауз, – слова кособочатся и начинают рассыпаться. Иной раз – ну невтерпёж! – хочется зареветь… А ещё: дача. Когда не было там жены, без конца находившей Семёну Семёновичу полезные хо- зяйственные применения, без конца раздражавшейся, без конца рассуждавшей о своей бессмысленно загубленной рядом с ним жизни… – тогда!: тогда склонённому над тетрадью Семёну Семёновичу начи- нало казаться, что что-то и впрямь готово проступить – памятью, ветром, свирелью – из кромешных лу- жайковых прядей тетрадных страниц. А может – впрямь…) «А ведь и впрямь, – мешалось в мысли Капитану, – похоже, что это я писал. Всё так знакомо… но – не помню. Вот никак… – Встряхивался: – Что за недодумец! – я ж так и написать не сумею! …А – сумел?.. Уф-ф…» Листки с письменами, – ах, как много! как их много… – были, по первому взгляду, на внешность свою довольно обычными: белые, бумажные, обычно-прямоугольные… Но – сиюсекундность не тран- жиря – стоило лишь приглядеться: …это древесные листья… сошедшие с дерева листья… к кому-то со- шедшие листья… зачем-то сошедшие листья… Да! – смотри не смотри: белые, бумажные, прямоуголь- ные, а смотри чуть иначе – древесные, и всё тут… А до чего же хороши!: зелёные, полупрозрачные, во множестве свивов-прожилок! – Сеня, – неуверенно спросил Капитан, отнимая от взгляда листок, – может это – ты?.. может, твоё это всё?.. Случайно, в писатели не метишь, егоза? – М-мечу, – чуть заикнувшись, ответил Семён Семёнович. – Но это – не я, не… Не знаю… Я в тетради пишу, она там, на даче… под тумбочкой… – Главное – не в сумке, – хихикнул Капитан. – А то бы нас ещё и тетрадью твоей шандарахнуло! – Тебя бы в сумку, – буркнул Семён Семёнович. – Шутник… – Н-да… – задумался Капитан. Огляделся. – Какой-то театр… Да ты не бери в голову, Семён, – сам стихи пишу. – А я редко бывал в театре, – невесть к чему ляпнул Семён Семёнович. – То да сё… Капитан оживился: – А я, милок, в театре служил! Месяца два. …Пока не выгнали. – Капитан закурил. – Ну и насмот- релся!.. Но такого… – За что выгнали-то? – поддержал тему Семён Семёнович. Ему хотелось послушать, поговорить – немного отвлечься от всего происходящего. Капитан не возражал. – Дикое дело. …Рабочим сцены я там был: декорации монтировал, бутафорскую хренятину чинил, гром за сценой помогал вызвучивать… Барышни там, знаешь, голые бегают! – Зачем? – Костюмы меняют… – Капитан кашлянул. – Ты не отвлекайся, Семён. Ишь, разлакомился!.. – И не думал! – Ну да… – Капитан погрузился в воспоминания. – В-общем – выпихнули меня, как-то раз, на сцену, в эпизоде играть: никого другого, понимаешь, не оказалось… кто выходить должен – выпивши, вот ме- ня и выпихнули. А должен я там был в поединке – секунд на тридцать – победить другого рыцаря. Про- ткнуть, значит… – Как это – проткнуть? – слегка обеспокоился Семён Семёнович. – А так! Долбаемся мы, лязгая, мечами, делаем несколько фигур и – пронзаю: под мышку он меч ловит, делает вид, что – скапустился. Понял? За час до выхода показали мне – как, что. Невелика хит- рость. …Вышел. А там, понимаешь, ляпнулась такая ерунда: в зале темно, на сцене темно, только свечи фальшивые горят, а от рампы – свет по глазам лупит… и не вижу ничего! – только жмурюсь под забра- лом. Тут реплика соответствующая означилась; слышу я шаги своего поединщика, – ко мне, значит, то- пает, чтобы мечом шибануть. А мечи у нас, Сеня, огромные, двуручные; не острые, конечно, но весом – вровень с кувалдой. Он первый должен был меня мечом стукнуть, по голове, а я – парировать. Да куда там – парировать!... не вижу ж ничего; сейчас, чую, шандарахнет, супостат, по колобку, и – привет ба- бушке! – шлем-то из картона… Ну, думаю, надо как-то защищаться, надо его хоть не подпустить к себе. Стал я мечом изо всех сил по сторонам размахивать. Машу, Сеня, верчу, что твой пропеллер! Долго верчу… Бух! Чую, попал во что-то… А?! …Тот-то мой поединщик – он привычный к игрулькам, разгляди- стый – засёк мой боевой раж и удрал за кулисы, а режиссёр – дурак! – сам латы нацепил и попёрся ме- ня со сцены уводить; это он, романтик, спектакль спасал, а заодно – актёров: там под столом герцогиня с двумя пажами засела, да ещё ейная дочка за столбом пряталась. …В общем, зашиб дурошлёпа. Капитан шмыгнул носом. – Совсем?!? – Что ты! Жив-здоров, глаза весёлые… правда, косят малость. Ну да что! – он в больнице и двух недель не пролежал, – прибежал в театр, меня увольнять. – Бывает… – Ясное дело. Не впервой! Но театр меня заинтересовал. На сцену тянет… Занятное дело! – Задум- чиво усупился. – Я и меч с собой спёр, заточил даже… Зря лежит. – Да зачем он у тебя лежит? Выбросил бы! – Может, выброшу… Капитан нагнулся и поднял с пола ещё несколько листков. Прищурился, вчитываясь. Семён Семёнович закрыл глаза. Ему не хотелось сейчас читать – ему хотелось прийти в себя, раз и навсегда! Ему хотелось принять происходящее с ним, как само собой разумеющееся, как радующее, приятное, что, собственно, Семён Семёнович – где-то глубоко, в настоящем себе – и чувствовал. Но вот ведь! – тонкая нервная организация; Семён Семёнович сам толком не знал, что ему от этой организа- ции ждать. Вон как давеча, с обмороком. Хотя иной раз это приносило неожиданную пользу… (Случи- лось, что на него как-то – с год и несколько месяцев тому назад – нашумело начальство. Зинаида Юль- евна, женщина молодая, но строгая и горластая, вызвала Семёна Семёновича к себе в кабинет, – ой! жуткое дело! – стучала на него кулаками по столу, называла лодырем, дураком, говорила, что – не по- терпит, что созерцателям место в космосе, а не в серьёзном учреждении. Долго гудела и бузотерила… Семён Семёнович слушал, слушал… слушал, слушал… – да как расплачется! Слёзы рухнули из него по- добием ливня тропического – столь же обильно и шустро. Зинаида Юльевна отродясь такого не виды- вала! Плачет, слёзы рукавами утирает, горбится. … Начальница аж в кресло булькнулась; глазищи вылу- пила, кричалку чуть не к столу отвесила: шалеет, дивится. Семёну Семёновичу только прорычала, чтоб – убирался. …С тех пор не трогает, нет, – в покое оставила; чуть завидит где – по большой дуге обходит, стережётся, прячет глаза. Вот как!) Семён Семёнович открыл глаза. Капитан нагрёб к себе целую кучу листков и копался в них, что-то куда-то перекладывая, сортируя. Рассортировал. Напряжённо выпрямился. – Смотри, Семён, что я нарыл! Это что-то вроде дневника… Семён Семёныч заглянул через плечо Капитана. – Да тут и написано, что – дневник. – Где? – Капитан всмотрелся. – А действительно… На одном из листков – по полям – шла размашистая корявая надпись, почерком со всеми другими письменами ничуть не схожая. «ИЗ ДНЕВНИКА ОТШЕЛЬНИКА» – Какого ещё отшельника? – оторопел Капитан. – Давай прочтём… – шёпотом попросил Семён Семёнович. Они сдвинулись – плечо к плечу – и стали читать. из дневника отшельника * «…Я держал – я ласкал – в онемевших руках много древесных обломков, кусочков, кусков, но так и не построил хижины, в которой смог бы скоротать свой век. Я тридцать лет любил, и, кажется, был ино- гда любимым… но родных людей нет рядом со мной: мы потерялись… (Да, верно, это я их потерял. Должно быть, так оно и было…) Я ходил по кладбищам, по полям, и теперь облипли тяжёлой землёй мои башмаки. Я не счищал земли; я уносил её – замедляя свою дорогу. Я заболевал, исцелялся, и снова заболевал; как-то суетно всё это было, но теперь проходит. Вот нынче: пробредаю мимо стёкол, за которыми отсвет чужих очагов. Они так отчётливы в эту пору! …Даже, когда непогода или я покаянно слеп – всё равно очевидны… ** …песню поёт одуванчик… песню поёт одуванчик… тихую песню поёт… …и кто-то ещё поёт… еле слышно поёт где-то Приятная мелодия… Слушаю её… …Отзвучала. Пришли мелодии неприятные; в изобилии пришли они, в назойливом множестве… Пришли и во- круг меня расположились плотным кольцом; великими непроходимыми стадами окружили меня… всё пространство окрест… Что ж теперь?.. Откидываю одеяло: день настаёт очередной. Обычный. Надо проложить в нём тропинку понеобычней, поярче, чтобы окрасился день тропинкой моей, хотя бы этой яркой ленточкой украсился. Хватит ли сил? Сил у меня становится с каждым днём всё меньше и меньше. Убывают они, как убывает вьюжным паром вода из железной кружки, поставленной на раскалённый песок посреди пустыни. Как мало оста- лось воды!.. Вот и вставать стало трудно: туман какой-то в глазах, искры – искры! – перед глазами... Сердце моё утратило многую лёгкость и стало раскалённым; воспалённым стало сердце моё, – не ведает серд- це радости, не знает отдушины… Встаю. Холодно. Согреваюсь чаем. Холодно. Заворачиваюсь в одеяло и поглубже затискиваюсь в кресло. Задумываюсь… (Никак не складывается тропинка. Надо очнуться. Надо встряхнуться и заша- гать.) …Прислушиваюсь…: вон там… там! о-о… Мой Дом… (Опять! Стоп. Назад.) …Сижу в кресле, занавесившись одеялом от льющегося дождя. Он падает с потолка, размывая штукатурку; он сочится сквозь стены, напитывая собою ковёр и обои; он бурлит в моей чашке, подни- мая из глубины обрывки обессоченных чайных листьев. Сыпется древесная листва, перемешиваясь с моими волосами, с одеялом на мне, с мыслями во мне; листья покрывают всё, что есть «я»… – и воро- хом, уже согревшись, в кресле возвышается инообликовое «я». (Мне всё говорят: «Ну какой ты поэт! Нет у тебя и единой книжицы, которую ты мог бы поставить на полку!» Я раньше, по глупости, спорил. Теперь не спорю – соглашаюсь. И впрямь, ну какой я поэт? – нет у меня и единой книжицы, которую мог бы поставить на полку, вызывая умеренно-благоговейный трепет знакомых, соседей, родственников. А с ней – призадуматься уже и о второй книжице… третьей… (чтоб стояли по-соседству). Или поучаствовать в тайном конкурсе лириков-интеллектуалов, и – чего не бывает! – получить приз (новые штаны да куль картошки, например… очень бы кстати). Но – нету кни- жицы. Куда ж деваться? Нету… Ха! – я же не поэт, я – кораблик из шероховатой тонкой бумаги. Кораб- лик размокший, разбитый… Но – кораблик плывущий! …Вот: земли неведомые, где нет ничего чужого, а всё – родное. Вот: моря, щекочущие длинными пенистыми языками брюхо неба, родные моря. Вот: м о й Д о м … (Стоп. Пока не надо!.. Назад.) ) …В кресло, раздирая ворох инообликового «я» пришёл ветер. Громыхнул гром. Колыхнулась мол- ния… Стало уютно. Пройдёт немного времени – и уют ускользнёт, оглядываясь виновато, в щели половиц (ему пора, я понимаю). Но пока он здесь, со мной. Рядом. Мои глаза закрыты. – Привет! Я слышу это совсем неподалёку. – Привет, – говорю я, не открывая глаз. – Привет, привет, хороший мой! Ты бы всё-таки открыл глаза… – А ты кто? – спросил я, зажмурившись ещё сильнее. – Я? Я – Большая Белая Птица. Я пришла к тебе в гости. – Ох, спасибо тебе…! … – Пожалуйста! Открывай глаза, …ну же! *** Большая Белая Птица посетила нынче утром мою квартиру. Я не знаю, откуда появилось это Суще- ство, но увидев её в кресле напротив – сидящую прямо и строго – мне подумалось, что, верно, Птица всегда тут находилась, просто я её не замечал. Сидя напротив друг друга мы завели беседу. Птица смотрела на меня, не мигая, и тихонько шеве- лила клювом. Она была спокойна. Я же, напротив, был растрёпан и суетлив. Но постепенно лихорадочный оскал встречи покинул меня. …Я увидел ОКЕАН… огромный, невоз- мутимый в своей огромности ОКЕАН! Два острова стояли посерёд него: остров Мудрости и остров Со- страдания. Это был дом Большой Белой Птицы. …На острове Мудрости она наполнялась, на острове Со- страдания – опустошалась. И – раскинув крыла меж островами – пребывала вечно… Я почувствовал, как усталость и боль последних лет отступили куда-то вдаль. В почти безоглядную даль, в дальнюю даль. Совсем ненадолго, на крошечную кроху жизни моей отступили они, но стало мне так хорошо… так хорошо!.. Мы любили друг друга, и понимали друг друга с полуслова. Меж нами не было тайн, не было го- речи, разделённости; не было меня и не было её, но были: МЫ. Много и небывало были мы друг с другом. Час прошёл или век – кто знает… Но воды снов подсту- пили к глазам моим, и плеск их волн был шумен… …Но биение волн себе подчиняющий переливчатый голос Птицы, сидящей на краешке моей по- стели, доносился ясно и чисто, минуя дрёму… «Далеко-далеко, а может быть и совсем неподалёку, там – на самом краю земли и воды, и пламе- ни, и небес – есть место, где Мироздание ещё не появилось на свет, но уже закончилось. В этом месте нет ничего – ни образа, ни движения. Ни что не может вытечь из него, ни что не может изойти… но ис- ходит оттуда всё… – так появляется мир…» – …А что же за этим местом? есть ли что? Полусонный язык мой – невнятен, слышен едва…. Но всё услышала Птица, всё поняла. Тёплым крылом провела она по моим волосам, стряхивая седину, утишая печаль. Птица наклонилась, низко- низко, клювом почти касаясь моей щеки, и прошептала: – Есть. Но об этом как-нибудь потом… когда-нибудь… ладно? – Ладно, – согласился я, – только смотри, не забудь. Пожалуйста… – Я не забуду, – пообещала Птица. И вновь, кожей врастая в шероховатый полёт простыней, я слушал голос, родной, нездешний. И с голосом соприкасаясь – плечами в явь прорастал иную… «…пурга стирала их следы. А они знай себе шли вереницами неисчислимыми; тянулись нитью не мерянной по бело-блестящим пустым полям. Пурга облепляла тела и лица, закрепляя в пространстве строгие голые абрисы, приминала их потаённо: слой за слоем, ровным, сыпким излётом позёмки… примяв же, вовсе – съедала… Но съев – изрыгала обратно. И вереницы, нитью шальной и светлой, тянулись в запредельное ку- да-то, словно наматывались, наматывались, наматывались, сматывались они в клубок, не смея оста- новиться, остановить… И будто бы – проникали… И будто бы, – но это невероятно! – обретали нечто.» Я заснул. Я не слышал, что говорила мне Птица. Откуда-то с высоты, кувыркаясь, упал я в озеро. В мелкое озеро. …Встал, сырой, удивлённый. Огляделся: …нет берегов; подо мною – песок и камни, надо мною – небо. Песчинки босыми ногами в иные сдвигая узоры, – бреду по озеру. Вроде бы, приятно мне здесь, и брести – уютно. Почти хорошо… Вышагиваю к берегу. Вот нету берегов, – а я вышагиваю! И ветер, что в спину дует, верно – попут- ный. Я рад ему. …Музыка… Клавесин… Берег. Звуки клавесина – оттуда, с берега – мне радостны, несмотря на усталость. Осторожно раздвигаю пушащиеся камыши, и, не оскользнувшись ни разу, выбираюсь на берег. Клавесин уже не слышен... да он теперь, как будто бы ни к чему: мне интересно так, самому по себе. Топаю ногой! – и прямо из ничего возникает на песке костёр. Жаркий, красивый. Снимаю с себя одежду – вокруг костра развешиваю для просушки; голый совсем стал, но не зябко. И комаров нет. Прогуливаюсь, посматривая по сторонам; оглядываюсь: место пустое. То ли отмель, то ли остро- вок малый. Возвращаюсь к костру, надеваю просохшую одежду и сажусь смотреть на огонь. Я люблю смотреть на огонь. Долго на него смотрю. Засыпаю.» … Маленькие мерцающие капельки, облепившие потолок, стянулись в каплю одну. Большая бле- стящая плюха, с чавканьем покинув потолок, упала на Семёна Семёновича, прямёхонко за шиворот… – Ай! Семён Семёнович задёргался; вскочил. – Что ж ты прыгучий такой! – неодобрительно воскликнул Капитан, подбирая выпавший из его рук листок. – Ну – капля, ну… Ну и что? – Погрозил пальцем: – Поди, мыться не любишь? а, Сеня? – Холодная! – Делов-то… – пренебрежительно отмахнулся мужественный сосед, но свой воротник на всякий случай поднял. С сомнением посмотрел на потолок. – Давай, подсаживайся. Похоже – всё, под занавес тебе досталось… Семён Семёнович, нервно вздохнув, вернулся на место. … «…И вереницы, стягиваясь к обрыву, – ссыпались с него, рассеиваясь в полёте. И то, что рассеи- валось, напоминало зонтики луговых одуванчиков, рисующих направление своё волею многих и раз- ных сил, предначертание имеющих, а равно – Пункт Прибытия, предначертанием тем предопределён- ный. И преобразовывались вереницы прежние – в вереницы новые. В разных мирах разный облик приобретало шествие их. Но вжимаясь в единый ритм, сливающий и изливающий вереницы, – миры прорастали друг в друга, срастались, перемешивались.» Я понял, что уже некоторое время не сплю. И Птица сидит у изголовья моего. И крылья её, защи- щающие от невзгод, окутывают меня невесомо, нетягостно. – Ты знаешь, я уже проснулся… Птица улыбнулась. – Разве ты спал? Вот уж не заметила! Я думала, ты отлучался по важному делу. – …Отлучался?.. …Ну, может и так. …А по какому делу? – Ты зажёг костёр. Он будет гореть всегда. Он нужен. – Кому? – Вообще: н у ж е н. Я хотел спросить Птицу, каково ей там, меж двух островов: не зябко ли? не одиноко? Но ничего не спросил. Укутался поудобней в крылья, и лежал так неведомо сколько времени. Я не спал. Я вспоминал разные места, где доводилось мне бывать. Вспоминал жилища, обжитые мною и мною оставленные. Вспоминал Дом, просевший от ветхости и поросший лебедой окрест своего стояния. …И вспоминал улыбчивого взлохмаченного мальчишку в одном из окошек Дома. Мальчишка смотрел на меня лукаво и капельку настороженно… а мне, – мне так хотелось обнять его, как можно крепче обнять! Взлететь с ним к Солнцу – и подарить ему Солнце! Всё, целиком! Насовсем! А заодно – похвастаться крыльями… …И я отводил взгляд; я не мог взлететь – у меня проросло только одно крыло, – далеко не улетишь на одном крыле… Мальчик смотрел с укором. Мне было так стыдно! Я всё отводил и отводил взгляд, пока в снежных полях взгляд мой вовсе не потерялся… …И потерялся мальчик. Потерялся Дом… Только лебеда потрескивала сухими зимними стеблями, где-то вдалеке, едва слышно… *** …Мальчик спал. Примяв щекой запястье, дыша спокойно и ровно – мальчик спал. Сброшенная на пол подушка белела призрачным сугробом. Тёмное пространство комнаты словно бы стянулось, сжалось куполом острым и лёгким над спящим ребёнком (так, во время молитвы, жмутся ладошки – над сердцем – куполом острым и лёгким, куполом неподвижным…). Мальчик проснулся. Открыл глаза. Приподнял голову… Но всё это ненадолго. Ровно на столько, чтобы услышать бьющую мягко в стекло ледяную январскую морось, увидеть – мельком и смутно – движение тёплых теней над собою… снова уснуть… ****

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.