Мрак над Сараево

Андрич Иво

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мрак над Сараево (Андрич Иво)

Иво Андрич

Мрак над Сараевом

Врач визиря, доктор Галанти, посетил больного архимандрита, содержащегося под арестом в Жёлтом бастионе{1} из-за «некоторых книг, некоторого оружия и некоторой политики». Сейчас он спускался по каменистой дорожке к тракту, где его ждала карета. Солнце садилось где-то между Хумом{2} и туманной равниной вдалеке. Оно по несколько раз скрывалось за плотным облаком, а затем опять появлялось и озаряло всё вокруг. Когда оно наконец действительно исчезло, в человеческих глазах осталась какая-то неуверенная и нездоровая надежда, что, может, оно появится снова. Но вместо солнца проступает сумеречный румянец, за которым приходит тьма.

Солнце, заходящее за Сараевом, выглядит так, словно оно последнее и навсегда гаснет над человечеством — так думал доктор визиря. Это была одна из тех кратких мыслей, которые ежедневно даровал ему сумрак и каждая из которых надгрызала волю к жизни, а понемногу и саму жизнь.

На возвышенности под крепостной стеной доктор приостановился и, прислонившись к ограде, рассматривал раскинувшееся перед ним Сараево, которое выглядело подрагивающим и иллюзорным в этот момент, между днём и ночью.

Общение с турками было для доктора бременем, к которому он постепенно привык, как к неизбежному злу, но общение с райей{3} было для него настоящим мучением. Противоположно многим туркам и христианам на турецкой службе доктор не воспринимал выступления райи легкомысленно, но и не верил в их конечный успех. Райанские вожди и предводители выглядели для него словно заключённые, которые играют в воевод и князей, чтобы убить время и отвлечься от своих бед. В действительности он верил, что райя доставят туркам много неприятностей, но и себе ничем не помогут. И всякий раз, когда он должен был вести дела с их представителями, у него возникало огромное сострадание, которое из-за своей беспомощности сразу же превращалось в отчаяние, в желание убежать из этой страны, куда угодно и как можно скорее.

Как и про большинство европейцев, христиан, про доктора Галанти можно было сказать, что в Турцию его привели нездоровые амбиции. Первые годы, в Стамбуле, ему пришлось столько страдать и бороться, что у него не было времени на размышления о Турции, о себе и о жизни, которую он вёл. Тогда его взял к себе на службу богатый и коварный Осман-паша, обеспечивший его вместе с семьёй. Паша имел большое доверие к своему доктору, если доверием можно назвать тот насмешливый и отчасти презрительный тон, c которым он воспринимал его с первого дня. Как у османцев ничто не определено точно, ни ясно, ни чисто, как ни одна вещь не служит только тому, для чего предназначалась явно, так и доктор паши получал задания, которые не имеют ничего общего с его званием. Ему доверялись деликатные, тяжёлые и сомнительные задачи, связанные с администрацией, личной политикой паши или интригами, плетущимися при Дворе. Он выполнял всё это с прирождённой точностью и вниманием, невозмутимо и без оглядки, как может работать только иностранец, действительно не связанный со средой, в которой он живёт. И никто не мог подумать, что этот рано поседевший и спокойный доктор до сих пор не нашёл своего места в этом мире и носит в себе тяжёлую внутреннюю муку, непризнаваемую и невысказываемую.

Часто и много думая об османах, доктор каждый раз приходил к одному и тому же выводу: их сила — в отношении к видимому миру. Они с самого начала чувствуют себя в полном единстве с видимым миром и не желают ни что-либо отнимать у него, ни что-либо давать. Отсюда их спокойствие и гармония, которая напоминает удивительную гармонию животного мира. Их сила и власть — это дары, которые реальность даёт тем, кто признаёт её всецело и безусловно. Поэтому бессмысленно и напрасно бороться против них, так как турецкая система непоколебима, существует так же, как это мир, живёт и погибнет вместе с ним, но не боится этого, не знает беспокойства, не признаёт поражения, не зла, не раскаивается, не прощает, идёт прямо к цели, а цель её проста и ясна: этот мир, целиком и таков, каков он есть.

Доктор хорошо понял, что в сущности дело не в государственных границах, военных победах и политической мощи. И побеждённые, стеснённые и обедневшие турки всегда будут властителями этого мира, не из-за своей силы, а из-за своего отношения к нему. Последний турок, загнанный в самый дальний угол Малой Азии, будет наслаждаться своими последними земными благами: едой, напитками, женой и домом — лучше, сильнее и совсем по-иному, нежели любой христианин с Запада. И нет силы, способной отнять это у него. Если он однажды и погибнет, защищая то своё имущество, то этим только подтвердит принцип, по которому он жил. Турецкий надгробный камень — белый, весёлый нишан{4} без печали и таинственности — показывает только место, на котором остановился турок в своей борьбе за обладание миром или за защиту своего имущества. То, что доктор называл про себя «турецким принципом», будет существовать всегда. И когда не станет ни турок, ни их имени, где-нибудь в мире появится другая раса, под другим именем, которая точно так же будет чувствовать себя единым целым с видимым миром и любить его, сделает его центром своей жизни и будет владеть им.

Поэтому доктор не верил ни в необходимость борьбы с турками, ни в успех этой борьбы. Всё, что существует рядом с ними, обязано им служить и будет служить до тех пор, пока их не станет.

Таковы были «дневные мысли» доктора.

Но живя и работая долго с османами, как врач и как доверенное лицо, он заглянул в их самые интимные дела, увидел их обратную сторону, узнал цену, которую они платят за обладание миром. Глазами христианина он видел пекло сладострастной жизни, хандру и телесные страдания, ужас, беспорядок и анархию плотских потребностей и капризов. Он узнал их скрытые раны, их страхи, их гнев, внезапный и смертоносный, их бессонницы без надежды и молитвы, их любовь, опьяняющую, но горькую и превратную, материнство без обязанностей и достоинства, отцовство без счастья и нежности, энтузиазм без воодушевления.

Всё это было предметом других, «ночных» мыслей доктора.

Ночью, османская власть часто казалась ему неосновательной и поверхностной. Их города и укрепления представлялись ему шатрами, которые трепещут и перемещаются под любым ветерком и которые не устоят перед первой сильной бурей. Иногда он приходил к мысли, что все их селения словно горсть пыли, которую ветер случайно собрал на одном месте; словно что-то без корней и основания, что внезапный ветер вновь смешает и разнесёт; словно лишайник на участке земли. Ночью, когда в человеке сильнее говорит прошлое, он множество раз уверял себя в том, что не может продолжаться то, что возникло случайно, вопреки закону и против смысла жизни. В те моменты всё это казалось ему настолько истинным и ясным, что он не мог и подумать о том, что кто-либо, зная всё это, мог бы служить этому принципу, который не только жалок и вреден, но и сомнителен, слаб, преходящ. Но тут против него внезапно оборачивалась вся совесть со всеми своими известным и вечно новыми мучениями. Если бы кто-то мог! Этот кто-то мог бы, и тот, кто может, это он, доктор Галанти, со своей душой, которая только ночью проговаривается, а днём молчит и трепещет. Слуга и защитник того порядка, которому суждено рассеяться, словно тяжёлый и гадкий сон, а пока он длится, существует только как срамота и мучение для себя и других. Вот, в этот порядок он и замурован, без принуждения, вольно, по какому-то нездоровому инстинкту, которого он сам не понимает, всю свою молодость, все свои многосторонние таланты. Закопал в эту османскую мусорную яму, которую разнесёт первый же ветер, и чем больше он осознаёт её отвратительность, тем всё больше зарывается в неё. Впрягся бессознательно, а служит осознанно. И эта мерзкая служба приходит к нему ночью, перед лицом совести в спокойном свете логики, как отвратительное чудовище; тысяча доводов против себя, но ни одного оправдания.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.