У него еще было время

Слепакова Нонна Менделевна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
У него еще было время (Слепакова Нонна)

Нонна СЛЕПАКОВА

У НЕГО ЕЩЁ БЫЛО ВРЕМЯ

Когда он последний раз от меня уходил, в передней-то, как всегда, самый разговор у нас и пошёл. Как где-то у Кушнера: “Мы что, подобрать не могли просторнее места для спора о Данте?” Ну, не о Данте мы с ним, но кое о чём смежном. И не спорил я особенно — поспоришь с ним, как же.

— Так ты завтра в Пилорамск вылетаешь?

— Да, а что? — сто раз я ему говорил, что завтра.

— А то, что обратно вылетай послезавтра же, двенадцатого, и утренним рейсом, слышишь?

— Да что такое, Господи?

— Только то, что двенадцатого в девятнадцать ноль-ноль пилорамская АЭС взорвётся.

— Господи, спятил ты?! Сам, что ли, займёшься?

— Зачем сам, просто позволю, чтобы кое-кто другой.

— Да за что?!

— Меня они, знаешь ли, в Пилорамске вовсе забыли. Не боятся, и всё тут. Так все поперёк меня и ломят.

Коротко и смачно выпаленные мною картинки ужасов взрыва, который разом унесёт половину пятисоттысячного города, а вторую сгноит у нас в Москве на лейкемических койках, как и аханья о женщинах и детях, действия не возымели. А в образности мне не отказано. Я и в “Соискателях” — зам. Главного, и пару книжек стихов выпустил, в наши-то времена.

Я перешёл от художеств к логике, которой он порою на самом деле бывает как бы чужд.

— Да разве тебе надо, чтобы все-превсе по-твоему думали? И полсотни таких ты не найдёшь. И как бы слава Богу, что не найдёшь. На самом деле ведь скучища, если никто никогда против не попрёт!

— Ты сказал. Не такой я тормоз, как ты передёргиваешь. Я иногда за то истребляю, мужик, что слишком уж против меня не прут. А городок премерзкий, не жалко.

— Ты сделал, — возразил я ему в тон. — И потом, насчёт этой вот полсотни. Вдруг ты проглядел, бывает ведь как бы с тобой. Разве ж там и полсотни не наберётся, которые по-твоему живут?

— Если б набралось, то и разговору нет.

— Ну а если там — сорок пять? Из-за пятёрки недобору — весь город? Как бы мелочно-то до чего, Господи ты Боже мой!

— И сорок пять сошло бы. Хоть и мало для пол-лимона душ...

— А ежели тридцать? Двадцатки всего не дотянут!

— И тридцать куда ни шло.

— А десяток если?

Он не ответил, только плечами пожал и принялся, по обыкновению, вытягивать рукава рубашки из-под коротковатых рукавов куртки, чтобы прикрыть жуткие шрамы на запястьях — следы одной его давнишней неописуемой пятницы, за которую я ему многое извинял — даже нынешние его семь пятниц на неделе.

Ясно было — судьба Пилорамска решена. Этот может.

— Учти только, — обернулся он уже в дверях. — В Пилорамске — никому ни слова, ни-ни. Ты-то хоть против меня не при. Понял, Крутой?

— Да понял, понял я, Господи, — простонал я.

На самом деле никакой я не крутой. Главное, родичи все вечно были всмятку, ну и воспитали под себя, гуманитарно и гуманно. Благо, хоть Языку обучили. Компьютеру — уж это я потом, сам. А вот в журналистику всё-таки они, мои, меня сподобили. Хочешь жить — умей крутиться, это я с начала Новых Времён просёк. И кручусь как зарезанный, по двадцать репортажей да статеек в неделю. Потому и дали кликуху — Крутой. Ну и он меня так. А крутое у меня на самом деле только раздвоение личности. Стихи писать охота, а тут лети, например, в Пилорамск за оптимистическим, по нашим меркам, репортажем. Или жену непорочную и преданную из Квебека или Васильсурска вывезти припрёт — романтично же, что не московская — а ты сиди в редакции, письма графоманские разбирай. Вечно несвобода, да бывает ли свобода-то вообще? Это он никому не подотчётен, — “до того, мол, никому не отчитываюсь, что и себе самому отчитываться не желаю”. А я кручусь, сам у себя вечно подневольный. И там у Квебека. У Васильсурска. У моих. Сарделек и пива у.

А ещё, пожалуй, круто я болен сохранением всего. Не следи за мной мои в оба глаза, не выбросил бы ни одной старой вещи, всё хранил бы на память и оброс бы барахлом, как Плюшкин.

... Я устроился в махонькой ноль-звёздочной пилорамской гостинице, хотя ночевать предстояло только одну ночь, а завтра, двенадцатого, и в Москву. К этому хмырю Ибрагимоглытову я не торопился. Ещё из Москвы назначил интервью на двенадцать, а только без пяти начал бриться. Да и до АЭС пёхом пройдусь. Это только в детстве мама с бабушкой внушали, что точность — вежливость королей, теперь-то я знаю, что короли по определению должны быть не точны. Ну какая тебе цена, если являешься тык-в-тык? Значит, как бы нужно тебе очень чего-то, зависишь ты как бы, заискиваешь. Король — он небрежен, ему плевать. Охаживает вот кое-как бритвой жужжащей лицо, полнощёкость и румянец которого пока ещё затушёвывают тайную тоску и бремя забот по королевскому кручению, а к Ибрагимоглытову этому не очень-то монарх и спешит.

Так, королём в командировке, я и вышел в Пилорамск. Городок был когда-то захудалым райцентром на пол-пути из Москвы в Свинеж, оброс многоэтажными домами только после постройки АЭС, и в нём отовсюду так и выпирали следы социалистической родимой оброшенности, роскошного замаха и вечного недодела. Начатый и оставленный громадный плавательный бассейн из камня и стекла, теперь почти сплошь выбитого; амбарчики-ангарчики-базарчики шелудивого кирпича, при лопухах, крапиве и собаках, состоящих из колтунов и пылищи; чисто дачные ещё усадебки с верандочками и гамаками; кое-где — стайки весёленьких ларьков с райским глянцевым нутром; вывески на латинице и отеческом сервильном. В окне булочной — ПЫШКИ ИЗ АМЕРИКИ, а вдали, на облупленном кирпичном брандмауэре какой-то ещё там “ЗЕЛЁНЫЙ КОТ”. Приблизившись, я прочёл, что это “ЗЕЛЁНЫЙ зал пилорамского дома культуры, дисКОТека”. В общем, выпендрялись, как могли, под современность, но в целом городок был уютный, родственный какой-то и детский в захолустности своей. Здесь и аэропорт-то назывался ещё по старинке “Пилорамским Полем”. И мороженое было провинциально щедрое, большой такой вафельный раструб, извергающийся вверх шоколадом и арахисом. На самом деле я как бы это мороженое и купил. И может, из-за мороженого, только захотелось мне с чего-то сохранить этот запущенный городишко. И наградит же он иногда! Прогресс как бы велит — хлам на помойку, а я...

На повороте из старого центра в новый Пилорамск топырил клешни забытый и поблекший до цвета варёной телятины молот-серп-советский-герб из фанеры. За ним начинался городок АЭС — ряды типовых пятиэтажек с баньками и хлевчиками снаружи, будто мощный жилой комплекс так и остался совковым полу-селом, райцентром. Виднелись и большие, опустелые ныне и заколоченные, детсады и пионерлагеря, где всё ещё стояли яркие мухоморные беседки, медведи, львы и драконы для лазанья и катанья в счастливом детстве и коллективные умывалки “прямо на воздухе”. Всё это уходило в знойную нутрь образцово-показательного соснового леса, — мечта старорежимных физиков жить как лирики. Они на самом деле так здесь и жили, и не то что как лирики, а как бы просто по-людски, — мирно, притёрто на веки вечные. И, судя по старичью и ребятишкам, кишевшим возле пятиэтажек, счастливы были, знать не зная, что тут было Вчера и что будет Завтра. На самом деле так и надо. Ведь счастье — это Сейчас: вот хоть бы и я — иду не торопясь к Ибрагимоглытову и мороженое покусываю, и лениво мне на что-нибудь кроме и мозги-то напрягать.

Однако, поднапрячь их было нужно. Как предупредить, если не имею права предупреждать? Завтра всё-таки будет, раз он говорит, со всей мясо-фанерно-кирпичной кашей на голом выжженом пространстве, где потом разведутся двуглавые мыши и вуглускры — помесь собаки с репейником. Да что я? Не стоит уродовать моё Сейчас! Ведь к Ибрагимоглытову иду, к здешнему Главному, уж дам ему как бы понять. На самом деле брейн* у меня всослив и изворотлив, крутиться поднаторел, выкручусь.

Интервью, как я и полагал, оказалось сущей скучищей. Да я за благополучной скучищей и летел. Главный “Соискателя”, в просторечии “СОИТа”, вдруг спохватился, а не много ли мы за последнее время тиснули чернобыльской и прочей чернухи? И меня, вечного козла отпущения, в Пилорамск погнал за сравнительно оптимистическим и по возможности развязно-остроумным материальцем: тут у них и зарплату вроде вовремя выдают, и счётчики не зашкаливает, “вот ты всё ноншалантно этак и обскажи, да стёбом подперчи насчёт городка занюханного, коммунячьего наследия”. Стёб я репетировал ещё по пути, работа есть работа. Да только и он есть он, сказал — сделает, ему как не верить? Но и я есть я, вот я и подступился.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.