Остров Возрождения

Афлатуни Сухбат

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Сухбат Афлатуни

Остров Возрождения

Рассказ

Сухбат Афлатуни (Евгений Абдуллаев) — прозаик, поэт, критик, эссеист. Получил Первую Русскую премию в 2005 г. за опубликованный в “ДН” “Ташкентский роман”. Наш постоянный автор. Последняя публикация в “ДН” — роман “Конкурс красоты”, № 1, 2009. Живет в Ташкенте.

...долго всматривается в песок. Песок, один песок. Нахлесты ветра, текучая смена форм; форм нет; поверхность, горячая как смерть. Камера поднимается, пытаясь заглотнуть оптическим горлом как можно больше пространства, но и пространства нет, есть царапина горизонта как линия надреза, надрыва. Ветер надрывает ее. Наконец, появляется первый и единственный дар пространства — зрению: бетонное здание вдали. Стоит, мертвое, купаясь в солнце и пыли. Звучит шероховатый женский голос. Иногда он начинает смеяться, и песок приходит в движение.

Да. Согласилась не только из-за денег. Деньги не главное. Но деньги тоже. Снимаем с подружкой вместе на Аские-базаре, она тоже не ташкентская, еще на еду-тряпки. Посидеть иногда хочется, потанцевать. Хотя это не главное. Французский учила в школе, хотелось разок во Францию съездить, а лучше сразу на постоянно. Второй у меня английский, но французский для меня вообще как родной. На английском каждая собака, я все силы на французский. И теперь думаю, если у меня с Жаном получится, то это благодаря тому, что правильно язык выбрала. А подружка, с которой я на Аские, она все японский. Я прикалываю ее: ты что, японца хочешь, да, японца? Конечно, хочет японца. А французы, по-моему, лучше, хотя среди них тоже странные, как среди любой нации, конечно. Но французы все-таки лучше, как мужчины и просто как друзья, посидеть, там... Не, я своей нацией тоже горжусь. Хотя многие, если честно, ее во мне определить не могут, я тогда типа конкурса, угадают, нет. “Тепло — холодно”. Говорят: “кореянка”, я: “холодно”. “Татарка”, я: “тепло”. Один, правда, иностранец сказал: “француженка”, я как взгреюсь: “Мерзну, мерзну!” В смысле, “холодно”. Хотя приятно, конечно, за это. Я по-французски даже сама с собой говорю; для практики, хотя сейчас у меня этой практики... (Проводит ладонью над желтыми крашеными волосами.)

Крупным планом: песок. Визги мобильного. Женская рука начинает разбрасывать песок. На дне вырытой ямки блеснул мобильный. Он все еще визжит. Музыка. Женская рука, солнце на маникюре, поднимает его, стряхивает песок, исчезает.

Алло! Ал-ло... (Зажав рукой.) Это, кажется, Гуля, хозяйка квартирная. (В трубку) Да, алло! Я ничего не слышу! Совсем ничего не слышу! Кто? Яна? Здравствуй, Яночка! Нет, теперь хорошая слышимость, говори… Подработать? Конечно, свободна-свободна. Ой, че говорю, у меня сейчас навалилось: поездки, поездки туда-сюда… Сейчас график погляжу. Ой, все занято... Нет, для тебя конечно, только, понимаешь, все меня хотят нарасхват. Что, в Нукус? На остров? Какой на остров?

Мне его Яна подбросила, баба такая одна. Всех французов под себя гребет, у самой уже муж француз, могла бы, хочу сказать, остановиться. Но это уже болезнь, знаете. Как услышит, что из Франции, сразу как кошка. Со мной, правда, делится, я же ее подруга.

Что я хочу в жизни? Детей... (Смеется.) Мужа еще... (Смеется сильнее.) И чтобы мир был (Смех.) Мир во всем мире!

Они идут по поверхности. Он слегка впереди; гордый обезьяний профиль, тонкие руки. Плоская грудь, плоский живот, плоский зад, по которому при ходьбе ритмично шлепает рюкзак. Она идет сзади. Он останавливается, говорит ей что-то. Она подходит ближе; поняв, о чем он ее просит, отходит и отворачивается. Он тоже отходит, расставляет ноги. Струя, поблескивая, пробивает воздух.

Вот она, их культура. Наш бы, наверно, обоссался, но промолчал, а этот легко: отвернись, пардон, и все. Наверное, за эту легкость мы их и любим. На край земли готовы за ними, да. Но лучше, конечно, на их родину. Закончил он там, нет?

Салон самолета. Разносят воду с пузырьками. На депутатских местах впереди пьяные депутаты. Под крылом самолета ни о чем не поет красное море пустыни. Раздают сэндвичи в полиэтилене. Вялый лепесток сыра. Пассажиры шуршат, раздевая сэндвичи. Депутаты просыпаются, начинают знакомиться с девушкой, которая тоже в депутатском кресле. Шутят с ней. По-своему, по-депутатски. Некрасивый молодой француз пьет воду. Уступает свой сэндвич переводчице. Вытягивает из кресла впереди журнал, листает. Движение щек и челюстей. Борьба слюноотделения с сухим сэндвичем. Депутаты шутят. Брезгливо полистав, француз прячет журнал обратно в кресло. Откидывается, закрывает глаза. Под крылом появляется первая грязно-зеленая клякса: оазис.

В Нукусе мы задержались, он хотел в Музей Савицкого, они все в него хотят. Они так всегда и говорят: а, Нукус, это где вода с солью и музей Савицкого. Я там уже сто раз была, у меня там подружка работала, в прошлом году сделала аборт неудачно, у нас же только называется что медицина.

Когда мы любовались картинами, я подумала: может, он голубой? Нет, я к этому нормально отношусь, пусть живут, мне не жалко, даже не противно. Просто не хочу, чтобы мой Жанчик был голубой, я столько уже на него сил потратила!

Музей авангарда. Зеленоватые лица, поломанные тела. Мир, разваливающийся на первоэлементы. Сумасшедший коллекционер прятал всю эту гениальную нечисть здесь, в песках.

Потом коллекцию открыли. Перестройка. Стали приезжать искусствоведы из центра, страдать от поноса (вода), восхищаться музеем. Зеленые небеса, перекошенные лица, русский авангард. О музее напечатали альбом. Два альбома. А авангард сочился с картин и пропитывал жизнь. Иссякло море, оставив торчащие в песках скелеты кораблей — лучшую инсталляцию века. Лица людей, небо, земля — все постепенно становилось как на картинах. Даже еще авангарднее.

Серое тесто, смазанное маслом. Это — дом. Зашла к родителям, родители пенсионеры. Походила по комнатам. Постояла у своих фотографий, засунутых между стекол книжной полки. На полке — те же самые книги. Одну из этих книг написал друг отца, о рыболовстве и первой любви.

Уходя, сунула матери сто долларов. “Ты бы лучше себе на эти деньги кольцо купила или золотой зуб поставила, — говорит мать. — Я завтра пятьдесят поменяю, пятьдесят отложу — на твою свадьбу”.

Мобильный. Жанна говорит весело по-французски. Мать отворачивается, словно ее дочь целуется с кем-то незнакомым, пахнущим единственными французскими духами, которые у нее были за всю жизнь.

Они стоят возле картины. Художник Редько. “Материнство”. Жанна отходит. Жан остается. Из кондиционера дует. Жанна сидит на диване, играет с мобильником. В мобильнике бегает маленький ниндзя. Иногда она смотрит на Жана: долго он еще?

Жан — долго. Они всегда долго. Долго едят, долго спят, долго в музеях.

Умеют наслаждаться.

Портрет старика-казаха.

“Почему ты его не приведешь к нам?” — спросила мать, когда я разговаривала. Почувствовала, конечно. Мать все чувствует. Материнский нос не обманет.

Ужинали в “Океане”. Ему рыбы хотелось, Жанчику. Ну и пусть ест свою рыбу. Могли бы в “Шератон” сходить, ну и что, что цены. Или в “Мирлион”. Ему хотелось рыбы, наверное, думал, что она такая — как у них во Франции. Или, наоборот, другая. Я ему намекала на мясо.

Заказали килограмм сома, сидели как придурки, запивали этот килограмм пивом. Радость великая.

Хорошо, что днем мяса поела. Не могу жить без мяса. Слышишь, Жан, я не могу жить без мяса. Неужели ты не понял это по выражению моего лица, когда принесли эту рыбу? (Официантка пересчитывает деньги.)

“Это — точно остров Возрождения?” — спросил он, когда водитель затормозил. Жанна перевела. Водитель кивнул. Жан захлопнул свой ноутбук, открыл дверцу, вышел в пространство. Водитель закурил, жадно — как курят очень бедные, обиженные люди. “Не забудьте нас в четыре”, — сказала Жанна. “Не забуду”. Включил музыку и стал еще счастливее. Всю дорогу Жан не давал ему слушать музыку. Без музыки жизнь — не жизнь. Француз этого не понимал.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.