На воре шапка горит

Кораблев Артем

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
На воре шапка горит (Кораблев Артем)

— Ленин абсолютно крутой. Бесподобный. Во такой! Руку тянет и по колено в земле. Типа, золотой. Жаль, вы его так и не видели. А утром Петрович проснулся, вышел, замечай, во двор. Ну я не знаю там — по нужде или уже совсем. Глядит, Ленина нет, а от того места, где он стоял, только следы по грядке. Глубокие такие. Ушёл, да! У Петровича чуть крыша не поехала: Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить.

Рассказчик сверху оглядел свою аудиторию, в запале он встал, сопровождая изложение событий отчаянной жестикуляцией. Неясно, удовлетворило ли его выражение лиц слушателей, но он продолжил:

— И главное, я тоже не въеду, кому он на фиг сдался — такого громилу тащить? Он почти с Петровича ростом… и литой. Внутри пустой, правда, но все равно ведь тяжелый. Как они его уперли? И главное, зачем? Для прикола?

Аудитория ожила, охотно дав вовлечь себя в диспут.

— Ясно, для прикола.

— Приколись! Он за сто кило будет.

— Да ну, поменьше.

— Говорю вам, за сто!

— Ну, может и так. Только крутой прикол того стоит. Ты не согласен?

— Нет, я согласен. Прикол — это святое. Только ведь тяжело же.

— Любишь кататься, люби и саночки возить.

— Так ведь лето. На санях бы я еще понял.

— А может, они его на машине?

— Какая машина! — рассказчик размахался руками не хуже дирижера. — Это около Петровича — то машина?! Да у него два кобеля на участке — ризен и кавказец Нерон. Они на каждый шорох брешут, а ночью на машину — те более. Нерон — сущий дьявол. Я вообще не понимаю, как мимо таких монстров пройти можно. Да еще с Лениным на плечах. А они его точно на горбу перли, по крайней мере до дороги. Или… Или до Дубков! Точно! Это кто — то из наших, из поселковых! Чтобы над Петровичем посмеяться. Наверное, знакомый, вот псы и не брехали. Он сейчас в каком — нибудь погребе или сарае стоит, этот Ленин.

— Как в Мавзолее.

— Ну, только литой.

— Круто.

— Абсолютно круто, — согласился рассказчик, присаживаясь там, где стоял. — Но тяжело.

— Да чего ты как дятел: тяжело, тяжело. В прошлом году на Илью Пророка и Лагунова «Оку» на гараж затащили. Он во дворе ее оставил — погода хорошая. А крыша у гаража плоская. Утром вышел из дома — «Ока» на крыше гаража. Понял? И тоже все для прикола. На Илью — то Пророка только для прикола и тырят.

— Да знаю я, знаю. Не первый год в Дубках. Наши дачники все, что можно, в эту ночь прячут, и половина поселка не спит. А ведь все за оградой, и сторож… Знаю я ваши обычаи. Только это в августе. А сейчас начало июля.

— Ну и что, что июль, Ленин — то — не «Ока». Кто его не ради прикола потянет. А ради хорошего прикола…

— Ладно, согласен, — неожиданно сдался рассказчик, он же и главный спорщик.

Махнув рукой, повесил лобастую, немного даже квадратную голову, и яркий отблеск костра на просвет выкрасил розовым его оттопыренные уши.

— Согласен, что Ленина для прикола, — подтвердил он, но и добавил: — А тарелку на прошлой неделе свинтили тоже, что ль для прикола?

— Могли и ее для…

— А кабель еще срезали — тоже прикол, да? — оборвал на сей раз все тот же рассказчик — спорщик. — Нет, тарелку с кабелем для прикола не могли. Туда и забраться — то ой как нелегко. Забор там высокий, стена дома. А если бы еще и собака?

— Так нет же собаки.

— Была до прошлой недели, пока все там жили. А потом они куда — то укатили и пса с собой взяли. И опять ведь Петрович погорел, его приглядывать попросили, ну, за бабки. Он первый и заметил, что тарелка исчезла. И ее еще вынести надо было из поселка, он ведь огорожен, и сторож на воротах.

— Ну, тарелка — не Ленин.

— Согласен. Можно и через забор перекинуть.

— А может, она тоже в поселке, в подвале или сарае.

На это замечание не последовало никакого ответа, только все тот же спорщик пожал плечами. У небольшого костерка, успешно разгонявшего ещё неглубокую тьму подкрадывающейся июльской ночи, наступила почти тишина. Только сухо постреливали уголья, да без умолку и отовсюду звенели неутомимые цикады.

— Эй вы, уже без пяти одиннадцать, — нарушил затишье незвонкий, но ясный девчоночий голос. — Я пойду. А вы как? Сидите?

Вопрос обращался к четырем подросткам, чьи скорчившиеся у земли фигуры свет костра вырезал из тьмы в скульптурную группу.

— Я тоже пойду, — вскинулся квадратноголовый спорщик.

Одна из скульптур ожила и вскочила.

— Вот заодно и проводишь, — прозвучало от земли у костра.

И снова наступило затишье. Двое, девочка и мальчик, молча скрылись в тени ночи.

— Димон! — выкрикнул кто — то от костра секунд через пятнадцать. — Димо — он!

— Ну?! — отозвалась ночь. — Чего?

— Завтра на реку приходи, но не рано, часов в двенадцать. Или даже в полпервого лучше.

— Ладно, как договорились.

И опять тишина и цикады.

Когда поле слева и лесок справа остались уже позади, а дорога поделилась на две, девочка сказала:

— ну давай, пока. Тебе налево.

— Нет, я провожу.

— Опять споришь.

Этого не было видно, но слышно — она усмехалась.

— Да нет, не спорю. Просто… — он так и не нашёл нужного объяснения.

— Иди, иди. Бабка твоя не спит.

— Да ну ее на фиг, — в мальчишеском баске прорезалось недовольство.

— Родителям твоим потом расскажет.

— Да на фиг бабку пошли вместе.

— Ну, как хочешь. Я не заблужусь.

И он поступил, как хотел. Как очень даже хотел, несмотря на непременные осложнения в грядущем. Пошел провожать ее до села. А заблудиться он тоже не боялся, не первое лето здесь. Но впервые так необычно. Все не так, как всегда. Уже с самого июня, только как — то враскачку, не спеша — почти бездарно. Зато в июле… Этот июль ему не забыть никогда.

Глава I

У ГИБЛОГО МЕСТА

Дрын — дррын — дррын — чих, и заглох.

— Вася, ну ты не давай столько газа!

— Да я не даю.

— Нет, даешь.

— Да не даю я, честное слово.

— Нет, даешь, я же слышу. Дай — ка я.

— Погоди еще.

Дррын — дррын — дррррын — ды— ды — чих — заглох.

— Ну, Вася! Дай я. Ты не так все делаешь.

Два часа уже со своим драндулетом возятся, и все одно и то же. Бросив скептический взгляд в сторону малины, где за натянутой рабицей скрывался источник шума, Митя вразвалку спустился по ступенькам с маленького крылечка. Невольно слушая неутихающий спор соседей, прошел между грядками до сарая. Как обычно, погромыхивая старым цинковым корытом на гвозде, вбитом в дощатую стенку, извлек из темноты и тесноты свой велосипед. Этот не подведет, по крайней мере пока новый.

Оседлал его уже за калиткой. Влезал по — девчачьи, не на разгоне с педали через седло, а стоя на месте, наклонив, через раму. Да — а, вторая крука молока после обеда — это уже перебор. Но сырнички… Какие бабуля забацала сырнички! Они и виноваты.

Дррын — ды — ды — ды — чих — заглох.

— Ну что, убедилась?

— Ну почему — у—у? Я же все правильно делала.

Ну не рубят люди в технике ни хрена, а туда же. Скорее, скорее отсюда. Митя нажал на педали. Все быстрее удаляясь по потрескавшемуся, изрытому глубокими неровными выбоинами старому асфальту третьей линии дачного поселка Дубки от шума мотора, бензиновой гари и своей дачи.

Вернее, когда он родился, эта дача уже была, и была бабкиной. А еще вернее, когда — то, черт — де когда, получил здесь шесть соток дед. Поставил сборную хибарку, потом умер. С тех пор дача бабкина, и Митя живет на ней каждое лето, естественно, вместе с бабушкой. Родители же только «наезжают» по выходным, в лучшем случае на неделю — полторы во время отпуска.

Раньше здесь было здорово. Ребят знакомых полно. Все на великах. Гоняли они по линиям поселка и окрестностям до темноты. И вдоль леса, и через лес по просеке до соседних дач, и на запруду на пляж, и по шоссейке через другой лес до самой трассы на Москву. Только в Зараево не совались, всегда объезжали стороной, там местные, на них нарвешься — мало не покажется.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.