Черно-белая радуга

Анафест Ольга

Серия: Черно-белая радуга [2]
Жанр: Рассказ  Проза    Автор: Анафест Ольга   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Черно-белая радуга (Анафест Ольга)

Посвящение: Принцип волны

Я часто слышал и слышу, что все творческие люди — сумасшедшие. Я воспринимаю эти слова

буквально, потому что знал такого человека. Я не шучу — он действительно был не от мира сего.

Рядом с ним я и сам порой чувствовал себя ненормальным, и тем не менее меня тянуло к нему с

невероятной силой. Я не понимал его, я был далёк от его мира, но почему-то отчаянно хотел стать

для него особенным. Я хотел, чтобы он выделил меня из толпы, остановил на мне взгляд, как-то

отметил, запомнил, но я ничего не делал для этого. Я следил за ним издалека, наслаждался им на

расстоянии, ловил каждое движение, жест и слово и верил, что однажды перестану быть «одним из».

И ведь никогда прежде я не был столь безынициативным, напротив, обычно я напролом пёр к своей

цели и добивался желаемого. Просто он был другим. Слишком другим.

До сих пор не понимаю, как приятелю удалось затащить меня на вечеринку к «неземным».

«Неземные» — это художники, музыканты и прочие психи. Вот там-то, среди каких-то обкуренных

аморфных существ, я увидел его. Филипп. Он читал стихи с импровизированной сцены, приложив

бледную руку к груди и закатив почти бесцветные глаза к потолку. В удушливом запахе благовоний, в дыму, под тихое повизгивание скрипки с пластинки, в своём ярко-бирюзовом пиджаке и драных

штанах в красную клетку он будто парил над толпой слушателей, покорённых им.

Его правда слушали. Замерев с полузакрытыми глазами и мягкими улыбками на губах, «неземные»

внимали каждому его слову. Он был их богом в это мгновение. Филипп покорил и меня. Я не знаю, как объяснить это чувство, просто вдруг в забитом людьми помещении остался лишь он один.

Я стал завсегдатаем на этих сборищах, но обычно стоял в каком-нибудь тёмном углу и искал

глазами Филиппа. Он успокаивал меня, он снимал скопившееся во мне напряжение одним своим

присутствием. Он был чем-то эфемерным, прозрачным, несуществующим в реальности, и я боялся

разрушить созданный в моём подсознании образ. Казалось, что он рассыпется , если я прикоснусь к

нему. Слишком хрупкий для моих грубых рук. Слишком неживой для меня, живого. Слишком

выдуманный для правды.

Я бы так и остался сторонним наблюдателем с робкой надеждой, если бы Филипп сам не подошёл

ко мне в один из вечеров, когда я уже собирался уйти. Он смотрел на меня и улыбался своими

бесцветными глазами, поблёскивающими из-под светлых редких ресниц.

— Почему вы держитесь особняком? — журчащим голосом спросил он и, нелепо взмахнув рукой, добавил шёпотом: — Я наблюдал за вами.

— Не замечал заинтересованности в моей скромной персоне, — я терялся в нём, я тонул в этой

близости.

— Зато я многое замечаю, — Филипп подмигнул мне. — Как вас зовут? Хотя нет, — он замахал

обеими руками, — не говорите! Я не хочу портить совершенство именем!

Честно говоря, я был ошарашен. Он меня считает совершенством? Этот властитель «неземных», этот божок? Наверное, я был похож на идиота, тараща глаза, как бык на скотобойне, и беззвучно

шлёпая губами, как снятая с крючка рыба.

Филипп же, игнорируя моё замешательство, вдруг затараторил, сбиваясь:

— Я понимаю, что мы едва знакомы, но я не прощу себе до конца жизни, если не поймаю

совершенство в объектив! Пожалуйста, я умоляю, позвольте мне увидеть прекрасное!

— Я не понимаю...

— Да-да, я, пожалуй, тороплю события, но не согласитесь ли вы попозировать мне? Поедем прямо

сейчас! Ну же! — он схватил меня за руку и потащил к входной двери, кивая на ходу знакомым, лица

которых сливались передо мной в сплошное размытое пятно.

— Куда мы...

— Здесь недалеко! Двадцать минут пешком, — торопливо журчал божок, перебивая меня.

— Я на машине.

— Тем более! Быстрее, прошу!

Я не помню, как мы добрались до его квартиры-студии. Я был слишком обескуражен и шокирован, чтобы здраво мыслить.

А потом Филипп кружил вокруг меня с фотоаппаратом, охая и восторженно вздыхая. Я чувствовал, что в эту минуту он находился в своём собственном измерении, в котором мне нет места. Я лишь

удачный рисунок на обоях, добавляющая букету изящности зелёная веточка, яркий заголовок в

газете, юбилейный червонец.

Отложив через какое-то время фотоаппарат, Филипп, всё ещё восторженный и возбуждённый, начал

раздеваться. Я застыл посреди комнаты и не мог понять, что происходит, но он думал за нас двоих.

Он руководил. Он руководил процессом. Дирижёр.

А дальше всё смешалось в прикосновения, поцелуи, стоны и крепкий запах моих сигарет.

Я позволил богу пасть и запачкаться в моей грязи.

Утром я проснулся от странных щелчков, разлепил веки и замер, едва не застонав: Филипп опять

фотографировал меня.

Не было никаких объяснений и разговоров, был только зелёный чай и сыр с плесенью. Ненавижу и

то, и другое.

С тех пор божок стал для меня в какой-то степени человеком из плоти и крови, но от этого он не был

менее необычен. Он всё равно оставался загадкой, которую я никогда бы не смог разгадать.

Удивительно, но он так и не спросил моего имени, наоборот, всячески упирался и протестовал, когда я пытался по-нормальному представиться ему. Это было дико, странно, но так подходило его

сущности, что я сдался.

Филипп мог часами не выпускать из рук фотоаппарат, а потом, проявив плёнку, заявить, что столько

времени было потрачено впустую. Он гнался за чем-то, искал, но не находил.

Он обожал говорить, а я был благодарным слушателем, молчаливым, внимательным, сливающимся

с фоном.

Я узнал, что цель его жизни — один-единственный кадр, ради которого живёт настоящий творец.

Любой творческий человек в конце пути подводит итоги своей деятельности, и если он не находит

то самое, лучшее, единственное, настоящее, значит он бездарно прожил отведённое ему.

Создание шедевра — цель творящего.

И не имеет значения, как оценят это другие, важно лишь то, что ты сам понимаешь — да, это оно!

Мы на протяжении всей жизни пытаемся понять, в чем её смысл, а Филипп знал это, как прописную

истину, — смысл его жизни в том, чтобы найти один-единственный кадр... а потом и умереть не

жалко. Он вообще не боялся смерти. Он боялся не успеть найти и познать своё собственное

совершенство. Он видел прекрасное во многом, в том числе и во мне, но всё это было не тем.

Я не любил Филиппа, — нельзя любить того, кого не понимаешь, — но я определённо восхищался

им. Я никогда не питал иллюзий на счёт его чувств ко мне — я был его проектом, в чём-то

прекрасным и в какой-то степени даже совершенным, но не его искомым смыслом жизни.

Мне не было обидно. Я привык к тому, что Филиппа мне не понять.

Я был слишком приземлённым, а он лишь иногда спускался ко мне, чтобы запачкаться, но после, поднявшись, вновь очиститься, отмыв всё до последнего тёмного пятнышка.

Он был особенным для меня в каком-то духовном понимании, но не в физическом. Мой реальный

мир разительно отличался от искусственного, созданного в моей душе Филиппом. Наши пути

пересекались лишь там.

Моё восхищение им уступало место обычной и привычной жизни, как только за моей спиной

захлопывалась дверь его квартиры-студии. Всему должно быть своё место.

Мы ходили на сборища «неземных», но я, как прежде, оставался сторонним наблюдателем, взирающим на происходящее из своего угла, а Филипп, напротив, врывался в толпу, сверкая

бледной, холодной, но прекрасной звездой, выделяющейся на небосклоне.

Я с улыбкой смотрел на его поклонников и поклонниц, стремящихся урвать каплю божественного

внимания. Когда-то и я сам с благоговейным трепетом следил за каждым его движением, но не я

поднялся к богу — он снизошёл до меня. Я всё-таки стал особенным, хотя никак не добивался этого.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.