Ночь в конце месяца

Шим Эдуард Юрьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ночь в конце месяца (Шим Эдуард)

Шим Эдуард Юрьевич

НОЧЬ В КОНЦЕ МЕСЯЦА

Советский писатель

Ленинград

1958

----------------------------------------------------

НОЧЬ В КОНЦЕ МЕСЯЦА

1

Около трех пополуночи вдруг раздается, раскатываясь по казарме, голос дневального:

—Па-адъем!

От этого голоса вздрагиваешь и, еще не проснувшись, бессознательно скидываешь с себя

одеяло. Голова сама отрывается от подушки.

Скрипят двухъярусные койки, вот кто-то уже спрыгнул, скребнули по полу подковы на

сапогах. Внизу подо мною проснулся веселый человек — Петя Кавунок, задрал ногу и

поддает под мой матрас, помогает вставать.

Командир отделения Лапига, уже одетый, шагает вдоль коек. С хрустом оседают под его

могучей поступью половицы. Слышу— остановился у соседней койки, дергает за простыню:

—Вам что, особое приглашение?

И ждет, держа уголок простыни в кулаке, как собачье ухо.

Надо спешить. Я сползаю вниз, спросонок путаюсь ногами в штанах. Портянки,

обернутые на ночь вокруг голенищ, не успели просохнуть и лезут в сапоги трудно, с писком.

Петя Кавунок прыгает рядом на одной ноге. Ему одеваться дольше, у него обмотки:

крути-накручивай... Старательно завершив последний оборот, он любуется и притопывает

каблуком:

—Эх, дали Пете сапоги, восемь раз вокруг ноги!

Проглотив зевок, я интересуюсь:

—Не знаешь, зачем подняли?

Петя вскидывает на меня круглые, прозрачные, как весенние льдинки, глаза. В них

столько изумления, что мне совестно.

—Разве непонятно? Ах, простите, забыл объявить: состоятся ночные полеты.

С вагона на вагон. Аппарат типа «копай глубже, кидай шибче...» Берешься на пару?

Так я и подозревал, — снова разгрузка.

Третью ночь подряд прибывают на железнодорожную ветку эшелоны, груженные

«инертными материалами». Под этим пристойным названием скрыты обыкновенный песок и

гравий. Едва эшелон прибывает, как в нашей казарме появляется командир, гремят голоса

дневальных... Спустя полчаса мы уже на ветке, напяливаем рукавицы и запускаем в полет

наш аппарат «копай глубже, кидай шибче».

Значит, сегодня — то же.

— Ладно, — говорю я Пете. — Летаем на пару. Дадим рекорд скорости.

Только мы успеваем одеться и сполоснуть лица, как вновь размеренно топает, хрустит

половицами командир отделения Лапига:

—Коечки запр-равить!

Заправить по-солдатски койку—это не значит попросту накрыть ее одеялом. Надо

ухитриться состроить из матраса что-то похожее на гладко обструганный ящик. Так

полагается. Гражданским тюфякам дозволено валяться на кроватях, безвольно прогибая

спины и выпятив бока. А солдатский матрас — прям и сух, он обязан вытянуться в струнку и

лежать, строго равняясь на соседей.

У меня матрас новый, недавно набит, и я с ним справляюсь легко. А Петя задерживается.

Он успел пролежать, перетереть солому в порошок, и матрас у него оползает, как мешок с

песком.

—Стр-роевой выправки не знаешь! —рычит Петя и сует матрасу под микитки.—Сколько

служишь? Ка-ак лежишь?! Смиррна!

Команды у Пети получаются—совсем как у сержанта Лапиги, — такой же бас и раскаты.

Поэтому я не сразу разбираю, кто приказывает: «Станови-ись!» Оказывается, кричит сам

Лапига.

Пятка к пятке, локтем достаю соседа, скашиваю глаза на грудь четвертого человека.

Мимо прошмыгивает опоздавший Петя. Он мал ростом, и ему надо мчаться на левый фланг.

—Смир-рна!

Обтирая покрасневшие, озябшие руки, в казарму входит командир роты майор Чиренко.

Сапоги у него захлестаны глиной, фуражка намокла и потемнела; с нее падают длинные

капли, разбиваясь о погон.

Скрипнули майорские сапоги. Строй замер.

Слышно, как сечет по окнам казармы дождь и туго, на одной ноте, гудит ветер. От этих

звуков прохватывает зябкая дрожь.

—Поедете на аэродром, — откашлявшись, негромко говорит майор. — Надо спустить

воду, которая его затопляет. Задания объяснят командиры отделений.

Вот, оказывается, в чем дело! Петя Кавунок нынче ошибся, не придется запускать наш

аппарат. Что-то другое выпало на нашу долю...

Я выхожу из казармы первым, и никак не могу открыть дверь, — на нее словно

навалились снаружи. Доски двери дрожат.

Петя помогает мне, бухает плечом. Дверь нехотя отходит, а потом, подрожав секунду,

распахивается и с пушечным гулом ударяет об стену.

Нечем дышать. Ветер наглухо заткнул рот, нос, выжимает слезу. Я делаю шаг, и будто

проваливаюсь в черный водоворот: ветром насквозь продуло шинель, гимнастерку, белье,

ледяные струйки бегут по коже.

—Эх, закурить не поспел! — кричит рядом Петя Кавунок, придерживая на голове

пилотку. — Жисть пошла отчаянная... Ни курева, ни варева... Одно горево!

Сзади, перекрывая гул ветра, командует сержант:

—На машину, тр-ропись!

Расколов кромешную тьму, на дороге светят автомобильные фары. Они кажутся очень

далекими. Спотыкаясь, мы бежим к машине. Обычно по ночам у казармы горит фонарь, но

сейчас его нет, — наверно, сорвало. Над головами у нас, тягуче распиливая воздух, что-то

проносится и брякает о дорогу. Я не догадываюсь, что это, а Петя приседает и ойкает: —

Пресвятая мать-демобилизация! От пули не погибнул, так черепица башку срубит... Ить как!

Теперь сквозь вой ветра я слышу, как наверху, в клубящейся тьме, трещат доски на крыше

казармы. Хлестнув брызгами, пролетает еще черепица... Я закрываю голову рукой и с маху

натыкаюсь на борт грузовика.

Мы переваливаемся через борт, садимся на мокрый пол. На плечи нам лезут остальные

солдаты, перекатываются кубарем...

Машина резко берет с места, а мы сидим, плотно стиснутые, и даже не качаемся, когда

кузов кренится на поворотах. В затылок мне кто-то горячо дышит, сбоку привалилась

широкая, круглая, как афишная тумба, спина сержанта Лапиги, в колени уперся чей-то

сапог...

Сгорбясь в три погибели, Петя чиркает спичками,— все же хочет наладить курево.

Запалить цигарку ему удается, но проку от этого мало. На ветру цигарка горит стремительно,

как бенгальский огонь, и в одну секунду рассыпается искрами.

— Нда,— говорит Петя — Каюк табаку, пропали денежки...

Нарастает кипящий гул, — мы въехали под деревья. Хлестко стегают по кабине мокрые

ветки. Я отворачиваюсь, ставлю торчком воротник.

Сонная одурь у меня прошла, в голове свежо, ясно. И я вдруг задумываюсь над тем, как

любопытно все складывается.

Вот спали спокойно десятки людей, видели сны, далеки были в мыслях и от казармы и от

этой ночи. Но раздалось короткое слово, и люди уже одеты, вскочили в машину, едут куда-то

сквозь тьму, ветер, дождь... Им это привычно: позвала служба.

Но и для меня, оказывается, это стало привычным. Вот еду, и не удивляюсь, будто всю

жизнь поднимался ночами по тревоге...

Неисповедимы пути солдатские.

2

Говорят, что нет уже в армии таких подразделений, каким был наш инженерный батальон.

А жаль, честное слово. Пригодился бы многим.

Попал я в него неожиданно.

Инжбатовский писарь, отслужив положенный срок, увольнялся в запас. Взамен

понадобился грамотный человек; в штабах тренькнули телефоны, был отдан приказ — и

меня, вчерашнего новобранца, послали на новое место.

Я еще не стоптал первой пары сапог, гимнастерка на мне топорщилась, как

накрахмаленная, и, снимая головной убор, я еще по привычке ловил пальцами козырек,

позабыв, что на мне пилотка, а не гражданская кепочка... Я и знать не знал, что такое инжбат.

И в первую же полночь, едва я сомкнул веки, прогремела команда «подъем!» — прибыл

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.