Цыганский вор. Перстень с ликом Христа. Цыганский барон

Друц Ефим Адольфович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Цыганский вор. Перстень с ликом Христа. Цыганский барон (Друц Ефим)

Цыганский вор

…Все гонят вас с ожесточеньем,

А после смерти роковой,

И волк посмотрит с отвращеньем

На труп холодный и худой…

Поль Верлен

Пролог

— Давно это было. Кочевал по свету цыганский табор, и когда встречался с другим табором, то между цыганами стычки происходили. И все из-за вожака: как он скажет, так и будет. Случалось, убивали цыгане друг друга. И был в таборе молодой цыган, решивший положить конец этому. И сказал он вожаку: «Зачем братьев убиваем? Неужели мирно жить не можем?» «У каждого табора своя дорога, — ответил вожак. — Нельзя дорогам пересекаться. Это закон, и ты, морэ [1] , не перечь. Так было, так и будет».

Ушел молодой цыган из табора, от братьев своих, но не было ему ни удачи, ни счастья. Кто один остается, тот с жизнью не справится. Не может цыган жить один…

Вот что сказал старик Анжей.

— Зачем же, дадо [2] , цыгане уходят из табора? — спросил Артур.

— Душа рвется в мир, — сказал Анжей. — Если ты — человек, сам ищи свою долю!

Глава 1

Музыкант

Кнут погасил очередную сигарету, взглянул на будильник. Проснулся и встал он давно. Уже десятый час, а он все ходит по комнате из угла в угол.

В окна светило холодное солнце, расплывшееся в тумане. Пронизывала сырость. Пепельница полна. Полпачки выкурил Кнут, а день еще впереди.

На улице взвыла сирена автомобиля; с коммунальной кухни слышался грохот посуды, звучали голоса.

Кнут лег на диван и укрылся пледом. Шум раздражал. Он вскочил, опять закурил, но сломал сигарету в пальцах, взял телефонную трубку, набрал номер. Занято, черт возьми.

Зачем он влез в это дело? Не для него оно. Знал ведь. Однако поддался на уговоры. Рома [3] — настырны; если привяжутся, не отстанут: «Ты — наш, ты — свой, кто поможет, как не ты? Подержи у себя эти камешки. Большие ловэ [4] , брат, а места не займут. Не трусь». Ну и — поддался. И что ж? Пропала сумка… Раджо сказал вчера перед вечером: «Здесь, морэ, считай, пятьдесят тысяч баксов».

А вечером — пили. Потом Минта домой его отвезла, кто-то помог подняться по лестнице; он рухнул, да ненадолго. Приснилась дрянь, и его как подбросило. Сунулся в уголок, за тахту, где была сумка, и — ахнул: нету!

Минта в дом с ним не заходила, это Кнут помнил точно. А кто? Не сами же улетели проклятые камни? Кто-то еще вертелся по комнате…

— Спишь, морэ? — раздался голос Раджо, в двери показалась его сияющая физиономия.

— Трещит башка, — буркнул Кнут. — Места не нахожу.

— А я с лекарством. — Раджо достал бутылку.

Отодвигая неизбежный разговор, Кнут засуетился: стаканы, тарелки, сало, огурчик…

Они уселись за стол.

— А ты здорово выпил вчера, — сказал Раджо. — Думал я, не подниму тебя.

— Чего ж пришел?

— Э, дело не убежит, а убежит — мы догоним легко, — сказал Раджо. — Сперва поправим здоровье.

Коньяк обжег горло и пищевод. И тотчас же полегчало.

— Раджо, — сказал Кнут, — ты вчера здорово гулял. Не зря ты людей собрал, Раджо.

— Не тереби, морэ, — вяло отреагировал Раджо. — Давай повторим.

— Уходишь, Раджо, от разговора.

Раджо поставил бутылку на стол и глянул в упор:

— Что случилось, морэ?

— Ничего, Раджо, — сказал Кнут, — но есть предчувствие.

— Говори.

— О камешках беспокоюсь. Вроде лежат, а я в панике.

— Ну, ты артист. Пугаешь меня. Слушай байку. Да выпьем еще. А то сохнет во рту… Знаешь такого? — Он назвал имя известного всей Москве руководителя цыганского хора. Кнут кивнул. — Ну вот, слушай. Он, морэ, был помешан на камешках, собрал, говорят, коллекцию, как в музее. И мандражировал. Опасался обыска, ночи не спал. Как-то велел жене собрать все как есть да завернуть в тряпку. Держи, говорит, всегда при себе, а если будет шмон, я моргну и — выкидывай за окно во двор. Так и сделали. Живут. Когда чего сильно ждешь, оно и случается. Кто-то стукнул на этого рома — скупает, мол, краденое. Ну и явились с ордером трое. Шмонать его. Дом двухэтажный, недалеко от «Динамо», ты, морэ, знаешь эти дома. Вошли с понятыми под вечер. Артист испугался, моргает зенками, жена кидает тряпку во двор… Менты ушли, хозяин — туда. Нет ничего. Только мусоровоз пыхтит, опрокидывает контейнеры в кузов. Камушки-то упали в контейнер. Ну и с концами. Ром — в свой «Москвич», помчался за мусоровозом. Ездил за ним полдня, до люберецкой свалки. Копал там, как бомж. Ничего не выкопал. И теперь там месторождение, понял? Люди прознали, ползают в сапогах, ищут камни. А ром неделю жену колотил, забросил ансамбли и запил…

— Врешь, Раджо, — в тоске сказал Кнут.

А Раджо смеялся, сверкая зубами.

— Ладно, замнем для ясности. Может, и вру, — сказал он. — Слушай еще: есть дело.

— Уволь, дорогой. Мое дело — гитара.

— Да что ты с утра как не родной, — сказал Раджо. — Вот слушай. Захомутала меня одна парны [5] . А наши, ты знаешь, не терпят такого. Вот горе. Может, что присоветуешь, Кнут? Больше пойти мне не к кому.

— Эх, Раджо. Взял бы ты цыгануху… Спокойно бы жил, морэ.

— Я — спокойно? Ты меня знаешь.

— Знаю. Знаю и то, что парны цыгане тебе не простят, не позорься.

— Вот и спрашиваю: как быть?

— Бросай ее.

— Не могу.

Раджо — закорённый [6] цыган. Всегда своего добивается. А таким, как сейчас, Кнут не видел его: в глазах тоска. А вроде бы пришел веселый…

— Уезжай из города, морэ. Хочешь, поеду с тобой, куда скажешь. Все брось. Помни Зенту.

— Это прошлое, брат. Та жизнь ушла. Куда бежать от судьбы? Сам лезу в удавку.

— Да ты в своем уме, Раджо?

— Э, морэ, — с усилием улыбнулся цыган и чубом тряхнул. — Шучу я. Нет у меня никого. Не бери, пожалуйста, в голову… Захотелось тебя повидать, вот и все.

Раджо встал, не допив коньяк, и вышел молча, по-трезвому.

Кнут так и не понял, что с ним. Он скрытный. Зачем явился? Что на душе его?

Но разобраться с пропажей надо немедля. Возможно, кому-то понадобилось подставить Кнута в темной игре. Цыгане шутить с ним не станут. Надежда одна — на Графа.

Граф жил на Ленинском, в доме с тяжелыми лоджиями. В подъезде реле. Не знаешь код — не войдешь. Но цыгане код знали и заявлялись без приглашений. Для них дом Графа открыт. Открыт и кредит. Когда должники с ним рассчитывались, он ласково улыбался: «Морэ, ты уже на коне? Смотри. Не тороплю тебя, друг». Но все знали, он помнил долги. А красив он как бог: рослый, стройный, волосы перехвачены лентой.

Никто не спрашивал Графа, чем он живет. Его дело. А только к нему сходились дорожки разных дел, о которых не принято говорить за общим столом. Кнута он привечал безотказно.

Идя по проспекту, Кнут думал о камешках. Глаза его жили сами. Привычка. Где бы ни был цыган, чего бы ни делал, с детства в его крови — осторожность. Весь мир враждебен цыгану, так повелось. Не расслабляйся, морэ, а будь как пружина.

Кнут мало-помалу пытался восстановить вчерашний вечер, начало ночи, лица людей, разговоры за коньяком. Минта его отвезла на машине… Да, Минта… Но кто-то еще мельтешил. Она отвалила, да, а кто-то, обняв его, поднял по лестнице и приговаривал: «Морэ, морэ, ты ноги-то переставляй…»

Кнут встал, как будто споткнувшись на тротуаре. Его обошли прохожие. «Нож!» — блеснуло в памяти, как фотовспышка. Нож его ввел домой. Мелкокостный вертлявый чяво [7] — с комплексами, весь в шрамах, драчливый, как фокстерьер.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.