Мамонт

Клецко Александр

Жанр: Рассказ  Проза    Автор: Клецко Александр   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мамонт (Клецко Александр)

МАМОНТ

В детстве я был брезгливым мальчиком. Не мог есть из одной тарелки с братом, не мог надевать чужую одежду, не мог заставить себя зайти в школьный туалет и терпел до дома, «лопни мои глаза».

На первом курсе мединститута мне пришлось устроиться ночным санитаром в травму. Особой необходимости не было: жил я дома вместе с родителями, но просить у них денег на девочек и сигарет язык не поворачивался, и я с размаху шлепнулся в клоаку реальной медицины. С тех пор ненавижу кинофильмы про врачей. Ходят павами блаженные светила в костюмах от Кардена, очередной доктор Хаус вдохновенно ставит сложный диагноз, восхищенные родственники спасенных родственники поют аллилуйю, а на заднем плане герой, не снимая униформы, обжимается с порномедсестрой. Ах, как это сексуально! И стекает слеза из глаз бабушки, полдня без толку простоявшей в очередь за талоном к неврологу. «Ничего, завтра снова схожу. У них такая сложная работа! Что там мой радикулит…»

Вместе с другими санитарами я остервенело драил полы, таскал живых в оперблок, мертвых – в морг, выносил бесконечные утки и судна, вытирал кровь и блевотину, менял вонючее белье и обмывал тела пьяных, грязных, обосравшихся пациентов. Я насквозь пропитался запахом крови, гноя, дерьма и хлорки.

Шлифуя по ночам унитазы и полы в сортире, я грустно думал о том, куда девалась моя брезгливость? Я привык ко всему. Ко всему, кроме одного. Я так и не смог привыкнуть выносить мусор.

Утром, перед концом смены, у санитара горячая пора: отвезти трупы в морг, чтобы проснувшиеся больные этого не видели, привезти на тележке ведра с едой из пищеблока, (пайку умерших ночью можно съесть), отнести в лабораторию пробирки с кровью и бутылочки с мочой, биопсию и тому подобное. И вынести ночной мусор.

До сих пор вздрагиваю, вспоминая эту процедуру.

На площадке с мусорными баками меня ждали коты. Коты-людоеды. Заслышав мои шаги, они бесшумно появлялись со всех сторон и молча ждали, глядя сквозь меня разноцветными прозрачными глазами чудовищ. Они были толстыми, эти коты. Жирными, мордатыми, но отнюдь не ленивыми. Я едва успевал вытряхнуть ведра, как со всех сторон в контейнер с утробным воем прыгали кошки.

Мусор из травмы – не бумажки и щепочки. Пропитанные кровью и гноем бинты, вата и куски человеческого тела: сегменты рук и ног, кишечника, легких, осколки черепа. Перевернув ведро, я ждал, пока стечет струйкой кровь. Кошки, отталкивая друг друга, подставляли морды и облизывались. Второй, иногда третий рейс был еще гаже. Милые котики успевали растащить человеческое мясо по двору и завтракали, с наслаждением урча. Я знал, что если упаду здесь в обморок, меня съедят быстрее, чем я умру.

Иногда забегали позавтракать и другие друзья человека – собаки. Для них я носил с собой половину старого костыля. Только все равно никто меня не боялся. Я же их кормил… Много лет спустя, работая главным врачом, я обязал санитаров сжигать подобный «мусор» в котельной. Только не в каждой больнице есть своя котельная.

До сих пор, гладя спящую у меня на коленях ласковую пушистую кошечку, я понимаю, на что способно это животное, если дать ему возможность. Эмоции Шарикова мне знакомы.

Несмотря ни на что, я гордился своей причастностью к общему делу спасения жизни и здоровья людей. Трехэтажный корпус травматологии воспринимался мною как гора Олимп. Такие, как я, находились внизу и были незаменимой частью общей картины.

Наша жизнь (жизнь рядовых санитаров) проходила в туалетах, на помойке и в ванных комнатах приемного отделения. Средние этажи занимали медсестры и врачи вспомогательных специальностей. А на блистающей вершине жили хирурги. Хирурги были богами. Как еще назвать людей, ежедневно и буднично творящих чудеса?

Под гнусное завывание сирены очередной Скорой помощи отрываешь прилипшее к страницам учебника мятое лицо и бежишь в приемник, на ходу разминая затекшую в недолгом сне шею. Подхватываешь ручки носилок и вместе с водителем тащишь очередного пациента в смотровую. Иногда сразу двух, трех… Снимаешь, иногда рвешь или режешь грязную, набухшую кровью одежду, стараясь не шевелить сломанные конечности. Смываешь землю, дерьмо и кровь, подбираешь свисающие с каталки петли кишечника. Пациенты плачут, стонут, кричат, визжат, истерически смеются, ругаются пьяным матом, бьются в судорогах психоза, иногда пытаются тебя ударить или укусить… Еще страшнее, когда человек без сознания на глазах обтекает холодным предсмертным потом коллапса. Из тела торчат ручки ножей, куски арматуры, какие-то щепки, забитые в череп напильники. Слезает клочьями порванная или обмороженная кожа. Торчат через штаны осколки костей.

Кое-как приводишь все это в приличный вид и поднимаешь на лифте наверх, в оперблок. В алтарь. Толкаешь ручками каталки вертящиеся на петлях, как в салуне, двери и попадаешь в операционную. Дальше каталку подхватывают другие, санитары из оперблока – высшая каста. Каталка переезжает нарисованную поперек прохода красную черту. Мне туда хода нет: за чертой стерильная зона.

И наступает тишина. Великая тишина сотворения чуда.

Мы, оставшиеся снаружи, ждем. Готовим место в палате. Надеемся, что очередного перееханного бульдозером отвезем в палату, а не в морг. Наконец двери алтаря открываются. Я принимаю каталку и привычно радуюсь умиротворенному, спокойному лицу пациента. Его не портит даже торчащая иногда в углу рта интубационная трубка. Все чисто, аккуратно. Где надо – гипс, где надо – белоснежные бинты повязок. Очередное чудо состоялось.

***

Очевидно, я качественно драил сортиры, потому что через год меня перевели в санитары оперблока. Когда я гордо объявил об этом дома, отец засмеялся:

– Поздравляю! Ты начинаешь делать карьеру…

В оперблоке было гораздо меньше дерьма и гораздо больше крови. Вот тут-то и пригодилось мое врожденное латышское чистоплюйство. С фанатичным рвением новообращенного, допущенного в святая святых медицины, я до блеска вылизывал и шлифовал доверенный мне алтарь.

Старшая сестра оперблока, стерва по должности, сначала наблюдала за мной с подозрением, потом с удивлением и даже вроде бы начала уважать. Во всяком случае, когда после очередного контроля СЭС на стерильность у нас не нашли ни одног микроба, она сказала:

– Дурак ты, парень. Шел бы лучше в комбайнеры. За такую работу стал бы лет за десять Героем соцтруда. А здесь всю жизнь в нищете, и медалей не дают. Ну, принесут бутылку. Ну, сопьешься… Ты, наверное, плохо учишься? Или у тебя бедные родители?

Ну стерва… и в церкви стерва! Я аккуратно опустил тряпку в ведро с дезраствором и выпрямился.

– Первое: я отличник. Второе: мой отец – главный инженер авиазавода. Третье – я не сопьюсь. И четвертое… - я помолчал, рассматривая ее ноги. – В следующий раз, заходя в стерильную зону, меняйте обувь. В этих туфлях вы вчера шли по отделению. В туалет, между прочим…

Женщина вспыхнула, потом неловко засмеялась:

– Ладно, иди работай… фанатик недоделанный.

А мне было плевать. Я не хотел (стать?) быть комбайнером. Не хотел быть Героем или космонавтом. Я хотел быть хирургом.

***

При ближайшем рассмотрении все выглядело совсем не так романтично. Хирургия оказалась не чудом, а точно выверенным ремеслом и мало чем отличалось от работы токаря или сантехника. Основная разница в том, что токарь может выключить станок и уйти домой до завтра, а хирургу приходится работать как песню петь, на одном дыхании от первой до последней ноты. И всем наплевать, что тебе при этом хочется: курить, спать, или у тебя просто болит голова. Это только твои проблемы.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.