Витражи

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ВИТРАЖИ

Здесь все так, как я когда-то мечтал. Ну, конечно, пацан из спального района не мог себе представить ни кожаных красно-белых кресел – фишки этого заведения, ни низких столиков темного дерева, ни зимнего сада за высокими витражами, да и строки меню мне показались бы тогда китайской грамотой. Было только ощущение, смутное, как сон, но непреложное, как удар в челюсть. Я – хозяин жизни, для меня в искусственном саду распускаются эти самые цветы с гламурным названием, для меня бегают официанты с выговором английских лордов, а мне остается лишь закинуть ногу на ногу и стряхнуть пепел с сигареты. Да, кстати, сигареты. Давясь дешевым «Риском», я – семнадцатилетний – представлял себе, что буду курить «Мальборо», пока никотин из задницы не закапает. Теперь я курю «Кэпитан Блэк», а они стоят больше, чем мой тогдашний завтрак, обед и ужин. Гордись собой, Илья Резинцев, ты, еб твою мать, всего добился в жизни. Своим умом, своим трудом, типа. Собственную задницу как инструмент достижения успеха в приличном обществе упоминать не стоит. А здесь общество более чем приличное. И вот ты сидишь, пожираешь ужин, на который твоей матери месяц бы пришлось зарабатывать, и разглядываешь соседей из-под ресниц. Рядом твой друг, ночью он тебя разложит на диванчике и оттрахает к твоей и своей радости – Женьке выпитое не мешает, отнюдь… и все просто зашибись. Вот только почему кажется, что тебя должны выставить отсюда пинками? Почему за высоким хрустальным стеклом видится какая-то тень, словно чьи-то глаза смотрят на тебя оттуда – то ли из прошлого, то ли из будущего – и говорят о несбывшемся? Вы с Женькой здесь чужаки, и таких тут много: взрослевших на развалинах «совка», пересчитывавших первые барыши грязными ручонками в какой-нибудь подворотне за барахолкой, пролезших на праздник жизни с черного входа. И сколько ни выпей дорогого бухла – не перешибешь вкус самопала, и сколько ни сожри устриц – не наешься, а что-то все равно будет глодать тебя изнутри – как болезнь. Сказать об этом Женьке – так будет ржать без остановки и долго потом не отвяжется. Он счастливчик – ему везде хорошо. А можно никому ничего не говорить, просто прикрыть глаза и перестать думать. В последнее время это легко – выкинуть из отупевшей головы все, что мешает чувствовать себя сытой скотиной на лугу, и мечтать-мечтать. Ну вот, ты просто подтверждение тезиса о том, что человеку сколько ни дай, все будет мало и он всегда захочет большего. И будет лезть к сверкающим вершинам или призрачным теням, пока не сломает себе шею. Может, я когда-нибудь и наебнусь с очередного Монблана, но какая разница? А ведь когда-то мне казалось, что я знаю, как надо – раз уж повезло, в отличие от прочих лохов, родиться со смазливой мордой и эластичной задницей, кажется, так говорил тот урод. Хотя… почему урод? Он научил меня давать, грамотно подставлять очко, и я ни разу не пожалел о его уроках. Использовать мозги и харизму никогда не лишнее, но где б я был, не научи он меня отдаваться – без унижения, почти без боли и так, чтобы ложась под кого-то, после взять над ним верх? Даже Женька делает все, что я скажу, а ведь он отлично меня знает. А вот что случится, если мне встретится тот, кто будет творить со мной только то, что хочет сам? У меня тогда мозги вытекут через уши, и я прилеплюсь к нему, как банный лист к жопе? Или сбегу, или просто не замечу, потому что мне будет уже все равно, пустота внутри сожрет и эту мечту? Мечты-мечты, где ваша младость… или сладость? Почему так тянет вспоминать об этом, ведь я даже имени его не запомнил, помню только рожу – такая простая славянская лупетка, светлые короткие волосы, огромные ручищи, низкий голос и что-то неуловимое, выдающее: он тоже был чужаком на празднике жрачки; да поди его и пристрелили еще тогда, в девяностые. Тогда большие бабки были только у живых покойников, а мне хочется, чтоб он был жив сейчас и я мог с ним встретиться. И показать ему – толстому старому пидору, – что я молод и у меня есть все, а он все равно скоро сдохнет. А может, я просто молча бы лег мордой в подушку и показал ему, что его уроки не пропали даром?

Я смеюсь, а Женька улыбается мне краем рта и слегка поднимает руку вверх – еще две порции коктейлей… мы надолго тут застрянем. Как хорошо, что с Женькой не нужно говорить, когда не хочется, ему и самому не хочется сейчас разговаривать – у него свои тараканы. Вот выпьем и помолчим, ведь я сейчас не здесь – не в этом фешенебельном заведении с мудреным названием. Я – семнадцатилетний – стою посреди чистенького номера единственной приличной гостиницы того вшивого городка, где кроме засратого моря нет ничего, тогда даже жителей толком не было: все сбежали от перестройки, чтоб не околеть в своем курортном раю. В тот день я долго крутился перед зеркалом, отрабатывая взгляды. Ги де Мопассан не врал, или кто там написал ту классную книгу – «Милый друг»? – еще помню. На разморенных жарой и солнцем баб мои глазенки действовали, как запах анаши на шпану. Тут же хочется попробовать. Им только траха и не хватало для полного кайфа от выходных дней, а тут пляжный жиголо, молодой, крепкий, совсем не похожий на их мужей, не расстающихся с бутылкой. И глаза у меня тогда были красивые, не то что сейчас – когда друзья то и дело повторяют, что вместо глаз у меня две дыры цвета «мокрый асфальт». Ну и пусть – ресницы-то все такие же и, если спрятаться за ними, очень даже ничего. Бабам я нравился, и весь фокус был в том, чтобы вытащить из них потом гонорар за труды. Удивительный все-таки народ – бабы. Вот не терпят они правды, предпочитают, чтобы им врали – всегда и везде. Они даже от пляжной проститутки требуют признаний в любви и верят в них, а тут блядь заикается о деньгах, когда они уже вообразили себя сбежавшими от мужа с безумно втрескавшимся в них мальчиком. Вот облом какой для кайфа. С мужиками всегда проще, они знают, что покупают, и четко называют цену, а после редко торгуются и не обмазывают тебя соплями. Но тогда я мужиков боялся. Пару раз мне довелось отсосать каким-то «бизнесменам», мать их, в навороченных тачках, но я всегда следил, чтоб рядом была толпа. Мне даже в семнадцать лет не хотелось быть покойником, как многим моим приятелям, которые без мозгов лезли к крутикам, надеясь стать подручными, а становились кровавым месивом или попросту «подснежником».

Но в тот день я попался. Виновато было мое жмотство, а что ж еще? Этот урод сказал – пойдем ко мне, пару раз отсосешь, стольник дам, без базара! Ну, разденешься еще, жопой для меня покрутишь. Ага – когда твоя мать в месяц имеет сорок баксов, да и те платят через раз, а степуха в шараге[1] – всего-то «чирик[2]», кто б отказался? Хотя Женька бы отказался точно. Он бы вкалывал на СТО или где еще, и поэтому он – мой друг, я за него удавлю, не перну, потому что тот, кто не продаст себя, не продаст никого. В общем, я пошел с тем уродом. Еще в холле гостиницы он взял меня за руку, так и довел до номера. Внутри было прохладно, гудел кондиционер – чудо техники, – и этот звук врезался мне в извилины, просто-таки отпечатался. Я встал посреди номера, как дурак, а он пошел за «Фантой» к холодильнику – у него в номере даже холодильник был, надо же! «Фантой» мы разбавили водку, и я наслаждался вкусом – не самопал, хорошее бухло; и опять же – «Фанта», она вкусная, а я тогда был, как ребенок, сладкое любил очень. Потом он сел в кресло, расстегнул шорты и велел мне сосать. Ну, минет я тогда делал – зашибись. Сейчас бы сам от смеха помер. Челюсть не умел расслаблять, и зубы все время кожу задевали, да и в горло впускать не умел – давиться начинал. А член у того урода был чуть не с запястье мое толщиной и длинный, гладкий. Да что я его все уродом зову? Не был тот чувак уродом, нормальный мужик, лет сорок, крепкий, не зажиревший, просто плотный, мускулы под загаром, и руки – такие сильные, жесткие; и, еби твою душу, это я – урод, наверное, но хотелось, дико хотелось чувствовать эти руки… Как они меня обнимают, прижимают к телу, так что не вырваться, и сохранят меня, и защитят. Кретин, говорю ж.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.