Кошке игрушки, а мышке - слезки

Тумайкин Валентин

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Кошке игрушки, а мышке - слезки (Тумайкин Валентин)

Глава Х

Кошке игрушки,

а мышке — слезки

Отрывок из романа «Веления рока»

С того самого дня, когда конфликт с Настей на пустыре, словно внезапно налетевший ураган, разрушил всю веру в ее порядочность, Эрудит пребывал в каком-то подавленном со- стоянии. Всю прошедшую неделю, работая на винограднике, как и прежде, безо всякого уныния, — во всяком случае, так это выглядело со стороны, — он придавался неотвязным и мучительным думам, пытаясь постичь ее легкомысленный поступок. Казалось бы, она любила его и была на седьмом небе от счастья, когда он сделал ей предложение, а при этом, понимая, к чему приведет ее выходка, назначила тайную встречу с другим и среди белого дня побежала к нему на свидание. Почему же она так поступила? Это был рискованный шаг, если принять во внимание, что полной уверенности скрыть тайную встречу у нее не было, ведь это не просто случайный разговор со знакомым, произошедший, например, в коридоре конторы, а назначенное свидание в условленном месте.

Эрудит ломал себе голову, придумывая разные причины, заставившие ее так рисковать, которые спустя некоторое время казались ему совершенно нелепыми; словом, он не находил объяснений случившемуся и был чрезвычайно угнетен своим замешательством. А между тем еще большую путаницу вносило другое обстоятельство: каким образом о предполагаемом свидании Насти узнала Нина, сообщившая ему об этом? Во-первых, кто ее посвятил в дела Насти, не сама же она поделилась с ней своими секретами; во-вторых, с какой стати Нина ни с того, ни с сего рассказала, что ему надо приехать на пустырь в указанное время? Он не допускал мысли, что Нине стало известно об его отношениях с Настей. Имея хоть малейшее подозрение, она не стала бы притворяться, это не в ее характере, а впала бы в такую истерику! Она же выглядела в тот день ничем не обеспокоенной, даже, как показалось, не сомневающейся в скором возобновлении их встреч, удовлетворенной, подобно ребенку, ожидающему обещанную игрушку, которую очень хотелось ему получить.

И теперь, придя с работы, Эрудит чувствовал душевную усталость от мучительных вопросов, на которые не находилось ответов; ему не приходило в голову, что его душевное состояние было как раз в той степени раздражения, которая обычно называется ревностью. Не зная как отвлечься от своих навязчивых мыслей, он решил переодеться и отправиться к Борьке Лагунову или Генке Шмелеву. Но передумал. В клубе тоже делать нечего — там, как в детсаду, одна мелочь. В последнее время одни малолетки туда бегают, а ровесники Эрудита в клуб не ходят, устарели для танцев под магнитофон и заигрывания с капризными старшеклассницами. Они по вечерам занимаются кто чем: у кого есть девушка — уединяются с ней в укромном местечке, у кого нет — скучают перед телевизором, чаще — собираются в компанию и неторопливо, без всякой суеты травятся вермутом или непокорными устами глушат самогон.

Поужинав, Эрудит, не дожидаясь темноты, взял в руки книгу и впервые за долгое время очень рано улегся на кровать с намерением как-нибудь заснуть. Но ни читать, ни спать не хотелось, вскоре он отложил книгу и вновь погрузился в раздумья. Блуждая в догадках и предположениях, прибавляющих все больше и больше вопросов, он вспоминал, как при встречах озарялось счастьем Настино лицо, ее жизнерадостные чувства, ее бесподобную улыбку. Эрудит пытался понять, любил ли он ее и любит ли еще? Или все случившееся было лишь всплеском эмоций, наваждением, обольщением несравненною ее красотой. «Как, неужели не любил? — говорил он себе. — Почему же неотступные переживания не дают мне ни на секунду забыть о ней?»

Никогда в жизни Эрудит не испытывал ничего похожего. До случая на пустыре он считал, что между ним и Настей никаких других, кроме нежных отношений, и быть не может. Не все ли равно, как он тогда считал, какие чувства у него к ней? Люблю, не люблю — это, в сущности, теперь не имеет никакого значения, отметил он про себя. При этом все же находился в нерешительности, возникали противоречивые мысли: может, произошло совсем не то, что он предполагает, и стоит простить ее? Подумав так, он удивился своему сомнению: как можно простить измену? Перед глазами снова нарисовалась сцена на пустыре, отчего гнев и злость охватили его, придав лицу выражение уязвленной мужской гордости. Это были мучительные мгновения.

«А что я знаю о ней? — спрашивал себя Эрудит. — Я знаю только одно: до меня она была замужем за Семеном, еще ходили слухи, что у нее появился любовник, возможно, и не один». Раньше не верил тем сплетням, во всех красках описывающих, как она при живом муже гуляла с кем-то другим, вероятно с тем, с которым сам Эрудит ее и застукал, не подозревал, что она способна на обман. Теперь же убедился — все те слухи были не беспочвенны. Он с мрачной уверенностью решил, что Настя заслуживает не любви, а презрения — значит, ему незачем больше думать о ней, и если не хочет потерять уважение к самому себе, то не следует даже вспоминать ее имени, должен навсегда забыть ее. Изменив однажды — она будет изменять всегда, и верной женой никогда не станет. Разум подсказывал, что Настя не могла изменить, но ревность рисовала немыслимые картины и заставляла снова и снова испытывать в груди бешеное негодование.

Эрудит вновь раскрыл книгу, но прежде чем приступить к чтению, ожидал, когда утихнет мучительная борьба, происходящая в его душе. Необходимо переключиться на что-то другое, решил он. И принялся думать о другом. Сначала попытался сосредоточиться на своем мотоцикле: «Надо бы заняться им — цепь подтянуть, пора и масло поменять». Чего еще можно о мотоцикле думать? Начал размышлять просто о житье-бытье. Не получилось. Мысли снова и снова возвращались к Насте. Тогда он вспомнил о девушке, которую давно видел в автобусе, и стал думать о ней. Ее бездонные глаза, похожие на два чистых озера, так поразили его воображение, что он и теперь, спустя время, словно наяву ощущал их необъятную синеву.

«Интересно, можно ее отыскать или нет? — рассуждал он. — Наверное, можно. Если она ехала по нашей дороге, значит, живет в одном из хуторов в той стороне, куда шел автобус, следовательно, надо побывать в этих хуторах и поспрашивать. И как спрашивать? Вот приеду, допустим, в Шаминку. «Здрасьте! Бабуль, скажите, не живет ли в вашем хуторе такая беленькая девушка с глазами?» — «Живет, милый, живет, во-он в том доме. Такая славная дивчина! Чего же ты стоишь, как пенек? Ступай, ступай к ней поскорей, она поди-ка ждет тебя, не дождется». Подхожу я к тому дому, стучу в окошко. «Эй! Есть кто дома?» За окном молчание. Я уже собираюсь уйти, как выглядывает беленькая, с глазами, но не она и неуверенно спрашивает: «Кого вам надо?» — «Э-э, простите». Возвращаюсь назад. «Бабушка, это не такая. Может быть, у вас еще есть?» — «Как не быть, жалкий ты мой, как не быть! Чего доброго, а девок у нас полно, их в нашем хуторе, как собак нерезаных». —«И что, все они беленькие?» — «А Бог их знает, какие они. Сегодня беленькие, завтра накрасятся — становятся черненькими, а то и прочь, рыжими». Значит, придется мне наведаться к каждому дому, где есть и беленькие, и черненькие, и рыженькие. Делать нечего, плетусь к другим воротам. «Эй! Хозяева!» — «Это кто там еще торчит под окном? Что у тебя там?» — «Да вот, мне надо на вашу дочку посмотреть» — «Некогда ей» — «А когда я смогу ее увидеть? — «Вечером, вечером!» — «Мне сейчас надо, у меня терпения не хватает ждать до вечера». — «А придется!» — «Нет, хочу немедленно. Пусть высунется в окошко». — «Вот ведь настырный попался! Да кто ты вообще такой?» — «Вы меня простите, конечно, но мне надо всех ваших красоток пересмотреть» — «Пошел вон отсюда!» И я пойду восвояси. Так и буду ходить от окошка к окошку да стучаться. На улице соберутся толпы женщин, они начнут показывать на меня пальцем и говорить: «Бабоньки, идите-ка сюда! Смотрите! Смотрите! Вон ненормальный объявился у нас, ходит по домам и на девок зырит, да как зырит, аж сказился весь». А другая ей скажет: «Смотреть-то пусть смотрит, они от этого не облезнут. Вот как бы ни схватил какую, что с него взять, сумасшедший, похож. Давайте-ка, бабоньки, возьмем палки да прогоним его, нехай улепетывает на своем драндулете в другой хутор, а у нас ему делать нечего». И похватают они кочерги, черенки от грабель да метла и ну размахивать ими, и ну гнать меня из хутора, как прокаженного.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.