Имперские амбиции

Марушкин Павел Олегович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Вот здесь, значит, у нас стол располагается – прямо на травке, да; но под навесом. А то вдруг, скажем, дождь или птичка нашалит, пролетая? Ей-то, птахе небесной, всё едино где; а тут скатёрка чистая, сахарница, опять же, самовар – медно чудище. И не медное вовсе, поправит тут же Елпидифор Анемподистович, а бронзовое; поскольку медь отродясь желтой не была, медь – она красная, так уж заведено, а вот бронза – да, бронзочка у нас желтая. Хороший самовар; литров на пять, не меньше. Из такого сам граф Толстой не побрезговал бы чайку отведать, на чистокристальной ключевой воде заваренного. Ну, а мы, хотя и не аристократы, но тоже – простенько и со вкусом.

Утром самовар разжигать не с руки; поэтому утром Елпидифор Анемподистович кофейку себе заваривает. Кофейник у него презабавный: алюминиевый, а на крышке этакий, знаете, дутый стеклянный пузырь. Забурлит внутри вода, зашумит, да ну плеваться через трубочку – а наружу ни–ни: стекло не пущает! Потому и называется: кофейник с гейзером. Любит Елпидифор Анемподистович с утра кофейку испить, да и кто не любит!

В обед, опять-таки, не до самовара: тут тебе и борща вулканическое клокотанье, и мясо пожарить – а коли холодное варёное со вчерашнего дня осталось, снова дилемма: то ли с солёным огурчиком его, то ли яблок мочёных прошлогодних, с гвоздичинкой, а то молодой картошки нажарить… Не верьте, ежели кто молодую картошечку жарить не советует; Христом–богом заклинаю, не верьте! Вот Елпидифор Анемподистович не слушает таких горе–советчиков – и правильно делает. Картопля-то молоденькая, ровно горох; вот он её помоет в ведёрке со щёткой, сполоснёт в двух водах – и на чугунку, в горячее маслице! Ну с голубиное яйцо клубеньки; что там, скажите на милость, чистить да резать! Зато как зарумянится со всех сторон, да этакие, знаете, ароматы поплывут по всему дому, да ещё говядина варёная, холодненькая, с хренком… Нет, положительно – не до самовара тут; дай бог руки дойдут чайник на плиту поставить, а то и вовсе мерло да боржомами запивать всё это сказочное свинство.

Зато уж вечером, как говорится, сам бог велел: щепочек мелких нащепить, бересту с полешка ободрать на растопу, а как займётся – шишек, шишек туда; сосновых, растопырчатых! И по всему участку дымком смоляным как потянет – ну, значит, дело пошло; трубу жестяную сверху для тяги, и знай себе подбрасывай, когда прогорит. Таким-то манером чай будет ровно амброзия; напиток богов – а Елпидифор Анемподистович ещё и травки всякие в заварку кладёт; черносмородиновый лист, к примеру, или мелиссу, а то соцветья таволги – смотря, что по сезону выросло. Ну, это уж вовсе нечто невероятное получается, благорастворенье воздухов…

И вот, как заварка заварится, приходит на чашку чаю Отто Эмильевич Эрлих; не каждый день, вестимо – но иногда позволяет; этак, знаете, запросто, по–соседски. Другой бы, может, ещё и посмотрел косо: что, мол, за Эрлих; вовсе нелепая фамилия какая-то – неимперская. Ан нет, копнёшь поглубже – самая что ни на есть имперская; они, Эрлихи-то, хоть из пришлых, да уж колен десять в Империи и всё верой–правдой… А вас вот пошелушить, господин хороший: что там десять колен назад было – да, между нами, и за пять хотя бы? То-то и оно; вздумаешь таким вот манером поинтересоваться – ещё и сам в дураках окажешься, а то на заметку тебя возьмут – мол, что за фрукт… Ну, к Елпидифору Анемподистовичу это вовсе отношения не имеет; сроду он на фамилии косо не смотрел, у него у самого фамилия редкостная – Стужа.

Отто Эмильевич, как водится, в кителе: но китель обычный, без нашивок; дачный, одним словом, китель. А вот перчатки белые, шелковые – это только ежели дамы за столом присутствуют в количестве одной или более; а ежели нету дам, так он по–простому тогда, без перчаток. Сахар оба предпочитают колотый; поэтому щипчики за чаем – наипервейший атрибут: каждый кусок рафинаду на свой манер окультурит да вприкуску. Солнышко вечернее мягко так под навес заглядывает, скатерть золотит, а они в плетёных креслах с чашками да блюдцами; задушевно, благостно…

Ну что, улыбается Елпидифор Анемподистович, много ли шпиёнов наловили за прошлую неделю, дорогой мой Отто Эмильевич? Ох, и не спрашивайте, горестно качает головой Эрлих; прямо напасть какая-то. Лезут и лезут; ты их в дверь – они в окно; ловкие такие, изворотливые, зловредные! Раньше с ерапланов сигали; а как наши навострились ерапланы на подлёте сшибать – стали на пружинах скакать через границу, да столь резво прыгают – на мотоциклетке не всякий раз догонишь! Поверите ли, любезный Елпидифор Анемподистович – каженный божий день руки по локоть в крови; отмывать не успеваешь; а когда тут успеть? Всё допросы, допросы, а ежели не допросы – тогда доносы; а ведь в нашем, сами понимаете, ведомстве по каждому факту положено проверку производить.

Вот и у меня беда, кряхтит Елпидифор; тля все кусты облепила, не знаю, что и делать! Я уж и махоркой опрыскивал, и кисточкой их в жестянку с керосином смахивал, а толку чуть; вот завтра, ни свет ни заря, снова пойду бороться, ровно Аника–воин. Кивает сочувственно Отто Эмильевич; оно конечно – шпиёны нам покою не дают; а паче того враг внутренний, доморощенный, исконный. Вот он-то для Империи хуже горькой редьки; против такого все шпиёны – тьфу! Плюнуть и растереть. Сидит он перед тобой, болезный, глазёнками на тебя лупает бессмысленно – ну ангел, не человек! А копнёшь поглубже, такое полезет, такое! Кошмар просто; лучше и не знать. До чего доходит: ночью встанешь, подойдёшь к зеркалу – а рожа там ну донельзя подозрительная! Так бы и дал по сусалам: признавайся, дескать, сукин кот; не может такого быть, чтобы не злоумышлял!

Это верно, прихлёбывает Елпидифор Анемподистович из блюдца; тля ещё не зло; вот мучнистая роса – это напасть так напасть! Сколь из-за неё уже повырубить пришлось; и смороды, и крыжовника; как вспомню – аж плакать хочется! Зато с другой стороны, за домом, две новых грядки освоил; на солнышке – стало быть, под клубнику. Клубника, она это дело любит; сочная вырастает, налитая! Только сетку от дроздов прикупить ещё; потому как дрозд птичка хоть и малая, но зловредная: не столько поест, сколько попортит.

Посадки – дело хорошее; кивает Отто Эмильевич; будь моя воля, кой–кого посадил бы превентивно, в назидание прочим, так сказать. Но тут с умом надо: одних сразу по этапу, а другим этак внушеньице сделать, провести разъяснительную беседу. Не дай бог, прознают заграничные щелкопёры – поднимут шум, трескотню, дескать, страдают некоторые невинно под железной пятой; как будто у самих по этой части кучеряво. Она, заграница-то, только и ждёт, чтоб нагадить – но всё изподтишка. Боятся Империи, у нас ведь как: чуть что – и драг нах остен или там, вестен… И – в пыль! Дело хорошее, я так считаю; иначе никто тебя уважать не будет. Главное, чтоб показательно. Взять хотя бы последний парад: сначала чудеса воинской техники ездили, ажно самим страшно сделалось. А следом батальон за батальоном; и все рослые, статные – орлы, да и только!

Есть такое дело, смеется довольно Елпидифор Анемподистович; вишь вон, парничок новый возвёл, так что огурчики будут не хуже прошлогодних – один к одному, крепенькие, пупырчатые; я уж соскучился по малосольным. Да ещё кабачки у меня зреют; скажу тебе по секрету – бомбы какие-то, а не кабачки. Первый раз вижу, чтобы в нашем весьма умеренном климате что-нибудь до таких стратегических размеров вырастало.

Разложу-ка я пасьянс перед сном, встаёт из-за стола Отто Эмильевич; спасибо тебе, Елпидифор Анемподистович, за чай да за компанию – всегда приятно побеседовать с надёжным человеком. Тебе тоже спасибо, говорит Стужа; и оба соседа расходятся по домам, вполне довольные чаепитием и друг другом.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.