Катитесь вы со своей войной!

Сароян Уильям

Жанр: Рассказ  Проза    2014 год   Автор: Сароян Уильям   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Катитесь вы со своей войной! (Сароян Уильям)

Вот сижу в этой комнатушке этак два-три месяца или два-три года спустя, пишу рассказ про участников голодного марша, про то, какие мысли роятся в их головах, про их замечательные мечтания относительно себя и вселенной. И тут раздается стук в дверь. Очень настойчивый стук.

Я знаю, едва ли ко мне пожаловал счастливый случай, ибо счастливый случай уже стучался в мою дверь несколько лет назад, когда я выходил из дому искать работу. Так что, сдается мне, это мой кузен Керк-младший, лучший из известных мне писателей, который не написал ни строчки и не собирается. А если не он, тогда это печальный молодой человек в синем поношенном сержевом костюме из агентства по взысканию задолженностей. Раз в месяц он является ко мне с извещением о том, что если я не уплачу четыре доллара, которые задолжал агентству по найму за мое трудоустройство в 1927 году, то дело будет передано в суд и меня прикуют к позорному столбу или даже упекут в тюрьму.

Этот молодой человек приходит ко мне столь часто, что я очень хорошо с ним знаком, и мы даже в некотором роде с ним подружились, хотя на первый взгляд может показаться, что мы враги. Мне так и не пришло в голову спросить, как его зовут, зато он рассказал мне о себе все, и я знаю, что у него есть жена и маленькая дочка, которая вечно болеет, и он очень за нее переживает.

Поначалу этот молодой субъект мне не нравился, и я недоумевал, на кой черт он работает в таком заведении, как агентство по выколачиванию долгов, но когда он рассказал про свою дочурку, я стал понимать, что надо же ему хоть как-то зарабатывать на жизнь, и он занимается этим отнюдь не потому, что ему это по душе, а просто оттого, что это было ему позарез крайне необходимо. Он заходил ко мне, подавленный своими треволнениями, и пытался напустить на себя суровый вид, а потом говорил: «Видите ли, мистер Стурица, моей конторе очень надоело ваше уклонение от платежей, и мы должны немедленно получить с вас полный расчет». А я отвечал: «Садитесь. Угоститесь сигареткой. Как себя чувствует ваша дочь?» Отчего молодой сборщик долгов вздыхал, присаживался и закуривал сигарету. «Таков мой долг — быть к вам строгим, — говорил он. — Я должен быть с вами суровым. Ведь вы задолжали нашему клиенту четыре доллара». А я ему в ответ: «Я никому не должен ни гроша. Я должен полдоллара своему кузену Керку-младшему, но он не заявлял на меня в агентство». Потом мы беседовали с полчасика, и молодой сборщик долгов рассказывал мне, как ему тяжко приходится. А я рассказывал ему о своих трудностях, и как тяжко приходится мне: хочется писать хорошо, а получается плохо. Приходится идти в публичную библиотеку и разбираться, как это удавалось Флоберу.

Ход моей мысли обрывает стук, я встаю и иду открывать. Если это мой кузен Керк, то я, пожалуй, отчитаю его. Если же молодой человек из агентства по сбору долгов, я буду учтив и справлюсь о здоровье его дочери.

Однако это ни тот, ни другой, а упитанный человечек лет пятидесяти с унылым лицом, которое мгновенно озаряет какая-то потрясающая мысль. В левой руке он держит большой коричневый пакет, набитый, без сомнения, очень важными документами. Человечек мне незнаком, что вызывает у меня крайнее любопытство, ибо я как всегда надеюсь разузнать о нем достаточно, чтобы написать про него добротный короткий рассказ.

— Это вы — Энрико Стурица? — вопрошает человечек, выкрикивая слова.

И я начинаю догадываться — где-то в мире произошло нечто исторически важное.

— Да, сэр, — тихо отвечаю я.

— Энрико Стурица, — продолжает человечек таким тоном, будто меня вот-вот приговорят к смерти за какой-то мелкий и позабытый проступок, — мне выпала большая честь сообщить вам от имени Международной лиги за сохранение демократии и уничтожение фашизма, большевизма, коммунизма и анархизма, что вы признаны годным для несения строевой службы на фронте, и, как только вы наденете шляпу и пальто, я с удовольствием препровожу вас вниз, посажу в «паккард» и отвезу в штаб полка. Там вас оденут в новенький мундир, выдадут книжечку с инструкциями, написанными языком, понятным даже семилетнему ребенку, и вручат винтовку, и обеспечат ночлегом.

Человечек отчеканил свою речь с таким выражением, чтобы произвести на меня впечатление, но она не произвела на меня особого впечатления. Я выдержал паузу, прикурил сигарету и пригласил гостя войти и присесть. Он вошел, но сесть отказался.

— Разве началась война? — вежливо интересуюсь я.

— Да, конечно, — улыбается мне в ответ человечек, намекая на то, что надо быть полным идиотом, чтобы об этом не знать. — Война объявлена сегодня утром, — возвещает он, — ровно в шесть часов пятнадцать минут.

— Кто же объявляет войну в такой час, — отвечаю я, — когда все еще спят? Кто объявил войну?

Вопрос застает его врасплох — он краснеет от смущения, скорчив гримасу и пытаясь откашляться.

— Полный текст объявления войны напечатан во всех утренних газетах, — отвечает он.

— Я не читаю газет, — говорю я, — а только иногда заглядываю в «Крисчен сайнс монитор», и то нечасто. Я — писатель, чтение газет пагубно отражается на моем стиле. Я не могу себе этого позволить. Но война меня интересует. Кто написал объявление о войне?

Я не нравлюсь человечку, и он даже не пытается отвечать на мой вопрос.

— Вы — Энрико Стурица? — спрашивает он снова.

— Он самый, — отвечаю я.

— Отлично, следуйте за мной, — говорит человечек.

— Прошу прощения, — говорю, — я пишу рассказ о голодном марше и должен закончить его сегодня. Я не могу следовать за вами. После завершения рассказа я должен пойти на берег Тихого океана немного размяться.

— Я требую, чтобы вы следовали за мной, — говорит человечек. — Именем Международной лиги я требую, чтобы вы пошли со мной.

— Идите к черту, — говорю я тихим голосом.

Человечек начинает трястись от возмущения, и я начинаю опасаться, как бы с ним не случился какой-нибудь приступ. Но он по-военному поворачивается, выкрикивает мне: предатель — и удаляется.

Я возвращаюсь к своей машинке и пытаюсь продолжать рассказ, но не тут-то было. Война есть война. Все знают, как тяжело она отразилась на нервах писателей, вызвав к жизни всевозможные сумасбродные стили и причуды. Известие о войне встревожило меня, и я начинаю хандрить, сидя на стуле и ничего не делая, пытаясь собраться с мыслями.

Не проходит и получаса, как снова раздается стук в дверь. Я отворяю и вижу мужественную фигуру молодого человека в офицерской форме. Очевидно, это породистый типчик с университетским образованием, жизнерадостный и совсем не дурак.

— Энрико Стурица? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я. — Входите.

— Меня зовут Джеральд Эплби, — говорит молодой офицер, протягивая руку.

— Очень приятно познакомиться, — отвечаю я. — Хотите присесть?

Молодой мистер Эплби принимает мое приглашение, достает портсигар, открывает. Я угощаюсь сигаретой, мы закуриваем и начинаем разговор.

— Мне стало известно, что мистер Ковингтон приходил за вами сегодня утром, — говорит мистер Эплби. — Судя по его рапорту, вы не особенно, если так можно выразиться, жаждете следовать в штаб полка. Мой начальник, генерал Эгмонт Пратт, предложил мне побывать у вас и провести с вами беседу в надежде убедить вас в необходимости вашего безотлагательного участия в нынешней войне, пока цивилизация не оказалась в опасности.

Эплби — занятный экземпляр. Он примечателен тем, что только война и опасность, угрожающая цивилизации, способны возвысить его над узколобостью и пустотой его существования.

— С чего вы взяли, что цивилизация в опасности? — спрашиваю я. — Кто вам это сказал?

— Если мы не разгромим врага, — шпарит молодой Эплби, уходя от ответа, как мальчишка, — то цивилизация будет разгромлена, и настолько основательно, что весь мир снова погрязнет в беспросветном варварстве.

— О какой цивилизации вы говорите? — спрашиваю я.

— О нашей цивилизации, — говорит мистер Эплби.

— Что-то не заметно, — отвечаю я. — К тому же я и сам не прочь погрязнуть в беспросветном варварстве. Думаю, это будет здорово. По-моему, даже самая утонченная публика с удовольствием пожила бы лет сто в варварстве.

— Мистер Стурица, — сказал молодой офицер, — говорю вам как молодой человек — молодому человеку, прекратите дерзить и вступайте в ряды наших братьев, борющихся с разрушительными силами, которые угрожают всем благородным и здравым чувствам человека.

— Вы уверены? — спрашиваю я.

— Мы должны сражаться за демократические традиции и, если необходимо, умереть за них.

— Вы хотите умереть? — очень вежливо осведомляюсь я.

— За свободу, да, — отвечает мистер Эплби.

— Тогда, — говорю, — я скажу вам, как это сделал Жюль Паскен. По-моему, он проделал это очень изысканно. Он залез в горячую ванну, легко перерезал себе запястья и истек кровью искусно и безболезненно. Существуют, конечно, и другие, не менее искусные способы. Не рекомендую, например, бросаться с небоскреба. Это слишком поспешный и нервический способ — одна из современных тенденций в самоубийстве. Лично я умирать не собираюсь. Как писатель я собираюсь прожить как можно дольше. Я даже надеюсь пережить три-четыре войны. Я отмерил себе неопределенно долгий срок жизни.

— Не понимаю вас, — говорит мистер Эплби, — вы — сильный молодой человек. Не страдаете болезнями. У вас прямая осанка солдата, и все же вы делаете вид, будто не желаете участвовать в этой войне, которая положит конец всем войнам — в исторической войне. Вам представилась возможность участвовать в самом необычайном событии на земле. Наши военно-воздушные силы превосходны. Наши химические войска готовы массово уничтожать противника. Наши танки самые большие, стремительные и смертоносные. Наши большие пушки больше, чем большие пушки противника. Наш флот в три раза превосходит флот неприятеля. Наша разведка работает как часы, и нам известны все вражеские секреты. Наши подводные лодки готовы потопить все корабли противника. А вы сидите и делаете вид, будто вам нет дела до самой благородной войны всех времен и народов.

— Вот именно, — отвечаю я, — у меня нет ни малейшего желания громить врага. Я в упор не вижу никаких врагов. С кем вы собираетесь воевать? С Германией? Францией? Италией? Россией? С кем? Мне очень даже нравятся и немцы, и французы, и итальянцы, и русские. Мне бы и в голову не пришло оскорбить русского. Я — большой почитатель Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Андреева и Горького.

Глубоко уязвленный, мистер Эплби встает.

— Ну что ж, отлично, — говорит он. — К сожалению, мы еще не получили необходимых полномочий, чтобы требовать участия всех здоровых молодых мужчин, но наш департамент пропаганды трудится денно и нощно; мы намерены добиться всеобщих выборов и победить. Это всего лишь вопрос времени — и тогда весь ваш равнодушно-трусливый сброд окажется на фронте, где вам и место. Уверяю вас, мистер Стурица, никуда вы не денетесь от войны.

В этом, пожалуй, он прав, подумал я.

— Заходите как-нибудь, — предлагаю я, — побеседуем об искусстве. Неисчерпаемый предмет. Чем больше о нем говоришь, тем больше хочется говорить или молчать.

Я снова возвращаюсь к короткому рассказу, на сей раз немного огорченный. Но что толку! Война не даст мне его написать. Ее тень ложится на всякую работу и делает тщетными все надежды на будущее. Вместо того чтобы сидеть и киснуть, я выхожу из дому и направляю свои стопы к публичной библиотеке. Я вижу людей и замечаю — что-то на них нашло. Они не такие, как вчера. Перемена едва уловима и трудно выразима, но я вижу — они какие-то другие. Интересно, а остался ли я таким, каким был? Разумеется, остался, говорю я себе, но в то же время мне в это не верится. Люди, подобные мне, кажутся такими же, но это не так. Я чувствую в них перемену, но не могу уловить, что же изменилось во мне. Я пытаюсь изо всех сил оставаться тем же, каким я был, но, вопреки стараниям, у меня это не очень-то получается. С каждым мигом я слегка, но наверняка меняюсь.

Перемена в людях — это истерия; она еще не дошла до точки кипения, но нагнетается исподволь. Я надеюсь, перемена во мне не приведет к началу истерии. Я вполне спокоен. Но не могу отрицать, что мною потихоньку овладевает злоба, и возникает подсознательное желание врезать первому попавшемуся под руку молодчику, которому вздумается зазывать меня на войну. Я подсознательно считаю, что так мне и надлежит поступить — врезать этакому кретину.

Вечером я возвращаюсь к себе и обнаруживаю кузена Керка-младшего, который крутит на фонографе «Элегию» Массне в исполнении Карузо. Кузен курит сигарету и с умиротворенным видом слушает величайшего певца в мире, который, по его мнению, является одной из величайших личностей на свете.

— Ну, что скажешь о войне? — спрашиваю я.

— А что о ней скажешь? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Что ты о ней думаешь?

— Ничего я о ней не думаю, — говорит кузен.

— Неправда, — говорю я. — Что ты чувствуешь? Тебе семнадцать. Скоро они тебя забреют в солдаты. Что ты об этом думаешь?

— Ненавижу трусов, — говорит кузен.

— Но тебя заставят пойти на службу.

— Нет, — говорит он. — Не заставят. Я ненавижу ходить строем. И я не в восторге от войн.

— Им на это плевать, — говорю я. — Они окажут давление на правительство и заставят тебя пойти на войну.

— Нет, — говорит кузен. — Я откажусь.

— Тебя бросят в тюрьму, — говорю я кузену.

— Ну и пусть, мне безразлично, — говорит кузен.

— Разве ты не желаешь сражаться за увековечение Демократии или чего-нибудь в этом роде? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает кузен. — Мне претит ходить в компании целой армии. Мне от этого делается неловко. Я предпочитаю ходить сам по себе.

— Они сегодня прислали двух офицеров подряд, — говорю я, — и мне пришлось послать их обоих куда подальше.

— Отлично, — говорит кузен. — Не ты же начал войну. Вот пусть кто начал, те и воюют. Тебе положено быть писателем, хоть я лично в этом сомневаюсь.

— Это ты так думаешь, — говорю я. — Вали отсюда. Я снова хочу взяться за свое сочинительство.

Через неделю меня посетила изысканно одетая молодая дама — бойкая на язык и нервно курящая.

— Мы намерены сотрудничать с вами, мистер Стурица, — говорит она — Нам стало известно, что вы пишете короткие рассказы, и нам хотелось бы принять вас в наш департамент пропаганды. Вы будете сочинять рассказы для широкой публики про юношей-добровольцев, идущих спасать цивилизацию, про героическое самопожертвование матерей и жен, сестер и дочерей. Ну, и так далее. Ваш труд будет достойно оплачиваться, и у вас будет масса возможностей для продвижения по служебной лестнице.

— Прошу прощения, — говорю я, — мои рассказы не годятся для широкой публики.

— Это не ваша забота, — говорит молодая особа. — У нас есть научно обоснованные разработки сюжетов для достижения максимального эмоционального воздействия на чувства публики. Вам только остается вписать нужные имена, адреса и прочие мелочи.

— Могу себе представить, — говорю я, — но мне не хочется этим заниматься.

— Мы платим пятьдесят долларов в неделю, — говорит молодая дама, — и вам присвоят звание старшего лейтенанта. Вы будете участвовать во всех военных мероприятиях по связям с общественностью, и смею заверить, вы сможете завязать множество знакомств, которые пригодятся вам после войны.

Полсотни долларов в неделю — я и помечтать не мог о таких деньгах, и я очень интересуюсь людьми.

— Извините, — говорю я, — эта работа не по мне.

Дама уходит, посоветовав хорошенько обдумать ее предложение. Она остановилась в одном из лучших отелей города и спрашивает, не загляну ли я к ней вечерком выпить и поболтать о том о сем. Я и сам себя об этом спрашиваю.

Спустя две недели ко мне приходит кузен Керк-младший с утренней газетой, где написано — всех годных к военной службе мужчин принудят участвовать в войне, которая идет совсем не так гладко, как хотелось бы нашей стороне. Наши потери почти столь же велики, как у противника, — около миллиона убитыми и вдвое больше ранеными. Неделями идут кампании по подписке на Заем свободы и массовые демонстрации. Газеты выходят под жирными заголовками.

Я читаю новости и присаживаюсь выкурить еще одну сигарету.

— Значит, они таки меня заграбастают, — говорю я.

— Что ты намерен делать? — спрашивает кузен.

— Я не дам втянуть себя во все это, — отвечаю я.

Через пять дней я получаю письмо с приказом явиться на следующее утро в штаб полка в восемь часов. На следующее утро в восемь я сижу в своей комнате, сочиняю рассказ. В два часа одиннадцать минут пополудни ко мне пожаловал коротышка мистер Ковингтон, первым посетивший меня, в компании четырех ему подобных. В коридоре стоят двое из военной полиции, а внизу — два больших роскошных автомобиля.

— Энрико Стурица? — говорит мистер Ковингтон.

— Да, — отвечаю я.

— Как председатель окружного Комитета по рассмотрению дел о дезертирстве, то есть 47-го округа Сан-Франциско, я должен допросить вас в связи с вашей неявкой на сборный пункт сегодня утром. Вы получили официальное письмо за номером 247-Z?

— Думаю, письмо, которое я получил, было официальным письмом номер 247-Z, — отвечаю я.

— Вы прочли его?

— Да, прочел.

— В таком случае будьте любезны объяснить, почему вы не явились сегодня утром на сборный пункт?

— Да, — вторит ему другой коротышка, — почему?

— Да, почему? — вопрошает второй.

— Да, почему? — любопытствует третий.

Четвертый, я полагаю, не умеет говорить. Хранит молчание.

— Мне нужно дописать короткий рассказ, — отвечаю я Комитету, — который я писал, когда вы оказали мне честь вашим посещением.

— Я требую прямого ответа, — говорит мистер Ковингтон. — Неужели вы были так больны, что не смогли явиться на сборный пункт?

— Нет, — отвечаю, — я был вполне здоров да и сейчас пребываю в добром здравии. Никогда в жизни не чувствовал себя так превосходно.

— Тогда, — говорит мистер Ковингтон, — я вынужден, как это ни прискорбно, объявить вам, что вы арестованы за дезертирство.

Я возвышаюсь над машинкой и смотрю на пачку чистой желтой бумаги. Я думаю про себя: вот моя комната, и я создал в ней миниатюрную цивилизацию, и она стала моей вселенной, и у меня нет никакого желания уходить отсюда. И тут я как врезал мистеру Ковингтону, и он на полу. Изо всех сил бью второго комитетчика, но они хватают меня за руки — четверо комитетчиков и двое из военной полиции, и лишь одна мысль проносится у меня в голове: а катитесь вы все со своей войной, ублюдки, ретрограды, угробившие миллионы жизней в прошлую войну. Идите и воюйте себе, но я не могу ничего вымолвить. А один из комитетчиков говорит: если мистер Ковингтон умрет, мы вас расстреляем, мистер Стурица, нам придется, как ни прискорбно, исполнить наш долг и расстрелять вас, мистер Стурица. Если мистер Ковингтон не умрет, вы можете отделаться двадцатью годами тюрьмы, мистер Стурица. Но если умрет, нам придется, как ни прискорбно, исполнить наш долг и расстрелять вас. И, спускаясь по лестнице, престарелый коротышка все талдычит мне одно и то же без умолку.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.