Среди пропащих

Сароян Уильям

Жанр: Рассказ  Проза    Автор: Сароян Уильям   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Среди пропащих (Сароян Уильям)

В дальнем углу за столиком Пол курил сигарету и листал «Новые веяния в английской поэзии», впитывая случайные фразы: упрекают его за сентиментальные отступления, медитации на тему детерминистской вселенной, великая поэзия Томаса Харди, порыв… Эзра Паунд… Хью Сельвин Моберли

Он опустил книжечку в карман пальто и вышел из пружинных дверей на Оперную аллею номер один. Рэд, клерк из букмекерской конторы, рассказывал приятелю, как однажды три года назад его пырнул ножом какой-то сумасшедший русский, просадивший двадцать долларов на пони.

— Месяц в больнице, — сказал Рэд. — Мы не стали передавать дело в суд, чтобы не подмочить репутацию «Кентукки». Русский рыдал и божился, что больше никогда не придет на Третью улицу, так что мы спустили это дело на тормозах. Какое-то время они думали, что я помру.

Он ухмыльнулся сжатыми губами.

— Здесь мой дом родной, — сказал он. — Парни поймали его на углу у редакции «Икзаминера». Ну, мои друзья, все, кто меня знает. Хотели порешить.

Рэд окинул всех взглядом, чтобы убедиться, что его слушают.

— А знаете, — сказал Рэд, — когда я был в больнице, то очень переживал за этого чокнутого русского. Он, откуда ни возьмись, заявился в контору и давай делать ставки, самые безумные ставки на свете, несусветные ставки на безнадежных лошадей. Ну, я сказал ему пару раз, чтоб он умерил свой пыл, да куда там! Потом он проигрался в пух и прах и сидел на той скамейке, уставившись на меня. Я чувствовал, что у него мозги набекрень съезжают, но откуда мне было знать, что у него еще и нож. Я думал, он набросится на меня, и даже не стал бы возражать, если бы он двинул меня в челюсть. Когда скачки закончились и все ребята разошлись, он все сидел на скамейке и поглядывал на меня. Тут уж не оставалось сомнений, что он сбрендил. Он и пырнул меня — прямо под сердце, но, знаете, как только он вонзил в меня нож, я за него забеспокоился. Я же чувствовал, что выкарабкаюсь, но вы бы видели этого сумасшедшего русского, на кого он был похож! Он что-то залопотал по-русски и пустился наутек по аллее, а Пэт и Браун — за ним в погоню.

Пол повернулся к Рэду.

— Ты никогда не рассказывал мне эту историю, — сказал он. — Что ты почувствовал сразу после удара?

— Ничего я не почувствовал, — сказал Рэд. — Я разразился страшной руганью, потому что в тот вечер мы с женой собирались на пляж. Я взбесился, потому что пляж накрылся. Я знал, что с этой раной попаду только в больницу, и стал ругаться.

Через пружинные двери Пол вернулся к столику в углу, дожидаясь Ламбофа. Смитти с бычьей шеей ходил между карточными столиками и время от времени выкрикивал: «Свободное место для игрока… еще одно место». Пол следил за приходящими и уходящими, они пересчитывали свои пятицентовые монетки, бормоча под нос, как делают играющие на мелочь. Он опять раскрыл книгу и прочитал: небытие, модуляция, сдвиг ударения и ритма . Потом он встал и прошелся по залу, изучая людей и запоминая обрывки речи. « Есть лошадь на седьмом в Латонии, Темное море. Мне нравится Фоксхолл. Вчера было три победителя, но я был на мели. Состояньице» .

Щуплый официант-ирландец по прозвищу Алабама разносил кофе по столикам, тупо глядя в никуда и вопрошая: «Сколько сахару?»

Пол стоял в дыму в ожидании Ламбофа. Было почти одиннадцать, а встреча была назначена на пол-одиннадцатого. Пол передал свою пачку сигарет худосочному чахоточному еврею.

— Возьми несколько штук, — предложил он; еврей улыбнулся и спросил у Пола, как дела.

— Гнусно, — сказал Пол.

Еврей простонал и прикурил сигарету.

— Я продаю цветы на улице, — сказал он, — а это незаконно. В субботу вечером меня упекли в каталажку. Только что вышел. Две ночи. Я не мог есть. Я не мог спать. Чувствовал себя как вывалянный в грязи. Вой стоит всю ночь. Ну что плохого в продаже цветов?

— Ничего, — сказал Пол. — Расскажи про тюрьму.

Он проводил его к столику в углу, и еврей сел напротив.

— Это местечко не для нас, — сказал еврей. — Они бросили меня в отстойник с тремя другими. Один был попрошайка. Кто были остальные, не знаю, но такие сволочи! Я не хочу сказать, что это преступники — они сами по себе отбросы. Всю ночь я чувствовал себя запертым с жабами, лягушками, бородавчатыми тварями, держался за дверь и плакал. Мне стыдно. Не так уж часто я плачу, но как же мне было паршиво. А в другой камере… но это совсем уж омерзительно.

— Расскажи, — попросил Пол. — Я никогда не сидел в тюрьме. Расскажи, как там.

— В соседней камере, — сказал еврей, — сидели два гомика. А двое других вели с ними разговоры… ну, шептались, уламывали их, а эти гомики отнекивались, ломались, как шлюхи-дешевки. Я не знал, что люди способны на такое. Я думал, они просто болтают, балагурят. И во всех камерах стоял этот мерзкий гогот. Меня все время тошнило, а сигарет с собой не было.

— Чем тебя кормили? — спросил Пол.

— Похлебкой… помоями…

— А хлебом?

— И хлебом, но я не мог есть. Только хлеб был съедобным, но мне было слишком тошно.

— Ты запомнил, о чем там говорили? Песни распевали?

— Да, — сказал еврей.

— А духовные песни?

— Духовные тоже, с похабными словечками.

— Кто-нибудь молился?

— Я слышал одну только ругань, — сказал еврей.

Пол заметил на противоположном конце медленно идущего Ламбофа с утренней газетой, тот подошел к столу, серьезный, и сел, не говоря ни слова.

— Этот парень только что вышел из тюрьмы, — сказал ему Пол. — Он продает цветы, а они его бросили за решетку в субботу.

Ламбоф посмотрел на еврея и поинтересовался, все ли у него порядке. Ламбофу показалось, что еврею очень нездоровится.

— Мне полегчало, — сказал еврей. — Все ж лучше, чем тюрьма.

— Что думаешь делать? — спросил Ламбоф.

Еврей кашлянул.

— Попытаюсь начать заново. Если поймают, то не знаю, что буду делать — попрошайничать я не могу.

Пол спросил Ламбофа:

— Сколько у нас денег?

— У меня шестьдесят центов, — сказал Ламбоф.

Еврей встал с места.

— Спасибо за сигареты, — сказал он Полу.

— Мы почти на мели, — сказал Пол. — Тебе сгодится четвертак?

Он выгреб мелочь из кармана брюк.

— Спасибо, — сказал еврей. — Я попытаюсь снова. Если они опять ко мне пристанут, сбегу.

Он заспешил в смятении прочь. Ламбоф проводил его взглядом.

— Здесь одни больные или выжившие из ума, — сказал он. — Этот бедолага готов пойти на дно. Что он говорил?

— Чуть не сгинул в тюрьме, — сказал Пол.

— Я ходил на Джонс-стрит, — сказал Ламбоф. — Там дали объявление в газете, что им нужен студент, который работал бы за жилье и пропитание. Работу мне не дали.

— Но ты же студент, — сказал Пол. — Ты имел право на эту работу. Кстати, что ты изучаешь?

— Я изучаю голодание, — сказал Ламбоф. — Да, я студент. Хотя мне повезло, что меня не взяли. Это была дешевенькая меблирашка. Они наняли какого-то субъекта из Манилы.

— Что думаешь делать? — спросил Пол.

— Как всегда, ничего, — сказал Ламбоф. — Просто убиваю время.

— Как ты думаешь, мы найдем работу когда-нибудь?

— Наверняка, — сказал Ламбоф.

— Пока что дела у нас плохи, — сказал Пол.

— Да уж, — сказал Ламбоф. — Дела у нас неважнецкие. Все как всегда, только прилично одетые люди попрошайничают на улицах. Я поговорил с той девушкой на Эдди-стрит. Нам опять придется спать в прихожей, если они там будут не слишком заняты.

— Как она поживает? — спросил Пол.

— Кто? — спросил Ламбоф. — Девушка? О, прекрасно. Выглядела отменно.

— О чем бы нам поговорить? — спросил Пол.

— Ты же меня знаешь, — сказал Ламбоф. — Не одно, так другое. Я знаю понемногу обо всем.

Пол достал из кармана пальто «Новые веяния в английской поэзии».

— А что ты знаешь об английской поэзии? — спросил он Ламбофа.

— О чем, о чем? — изумился Ламбоф. — Ты что, собрался рассуждать об экономике?

— Еще чего, — сказал Пол. — С ней мы покончили.

— Ну да, — сказал Ламбоф. — А какое нам дело до английской поэзии?

— Нам ни до чего нет дела, — сказал Пол. — Мы немного выпадаем из общей картины. Значит, ты ничего не знаешь об английской поэзии? И про Т. С. Элиота не слыхал?

— Нет, — сказал Ламбоф. — А кто это?

— Он, — сказал Пол, — весьма тонкий поэт.

— Ну и что с того? — сказал Ламбоф. — Кого это интересует?

— Если бы ты знал его, — сказал Пол, — поговорили бы, скоротали время. Раз уж на то пошло, расскажи-ка про Ирландию. Ты же, кажется, ирландец?

— Я-то ирландец, — сказал Ламбоф, — а что толку? Родился-то я в Канзасе. А в Ирландии и не бывал никогда.

— Ладно, — сказал Пол. — Скажи, какой ты представляешь себе Ирландию? До полуночи у нас еще уйма времени. Нужно же о чем-то говорить, а Ирландия — вполне подходящая тема.

Он стал выслушивать объяснения Ламбофа про то, что ему ничего не известно про Ирландию, кроме того, что он знает из песен, большей частью написанных в Америке евреями и прочими. Пока Ламбоф разглагольствовал, Пол думал, что раз в год нужно бывать среди бедствующих, пропащих людей, испытать на своей шкуре, каково быть выкинутым за борт — не иметь ни настоящего, ни будущего, висеть в пустоте между днем и ночью и ждать.

«В полночь, — думал Пол, — я пойду с этим парнем в эту самую прихожую и попытаюсь уснуть на стуле, Смитти выкрикивает «Место для игрока… еще одно место», приходят играющие на мелочь, Ламбоф наутро рассказывает про Ирландию, хворый еврей в тюрьме, Рэда пырнул чокнутый русский, сентиментальные отступления, зимний вечер спустился, запахло бифштексами из-за дверей, медитации на тему детерминистской вселенной, читатели «Бостон ивнинг транскрипт», порыв, когда мистер Аполлинакс прибыл в Соединенные Штаты, его смех звенел среди чайных чашек, в разговорах растаял день, страна гибнет, вся молодежь, люди в ожидании, голодные марши, как только она рассмеялась, я почувствовал, что ее смех меня затягивает, Эзра Паунд, американец во Франции, мальчик читает старику с иссохшим ртом в ожидании дождя, порочная музыка на дне морском, дымящая свеча времен догорела, демократический прогресс, еврей в тюрьме схватился за дверь и плачет, в начале было Слово, Эзра Паунд il miglior fabbro, слезы сморщенного еврея, продавец цветов среди попрошаек и гомосексуалистов, медитации в дыму и на руинах детерминистской вселенной, сбрендивший русский бежит по Оперной аллее, Рэд истекает кровью, вытри рот рукой и смейся, смейся, маленький еврей стоит в грязи, схватившись за дверь, и плачет, все везде ждут, настанет время для убийства и творения, настанет, в самом деле, придет время, один юноша слушает другого, и ждет общенационального возрождения, время убивать и творить».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.