Проклятая

Сакрытина Мария

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Проклятая (Сакрытина Мария)

Большое спасибо Татьяне Эльфаран,

моему консультанту по идейным вопросам,

без которой это произведение никогда бы не было написано

Часть 1. Дар

Про меня говорят, что я одержима. Чепуха.

Ещё про меня говорят, что я летаю нагая на метле — особенно, почему-то, в полнолунье — и пляшу с дьяволом. Говорят, что могу околдовать мужчин одним взглядом и заставить служить мне до последнего вздоха. Говорят, что закусываю младенцами и купаюсь в крови девственниц. Говорят, на меня нельзя смотреть, иначе (тут мнения расходятся) окаменеешь, сгоришь, рассыплешься в прах, упадёшь замертво… Говорят, я не знаю жалости.

Всё это как-то не вяжется с мыслью про одержимость, но это уже мелочи. Одержимость в понимании церковных мужей предполагает наличие духа, захватившего моё тело, как оболочку и вытеснившего душу. Начерта при этом духу кровь девственниц и мужские сердца ни церковники, ни молва не объясняет. Впрочем, ни те, ни другие никогда не отличались стройностью мышления.

Никого я на самом деле не ем и ни с кем не пляшу. Что же до взгляда… Из-за него меня называют, кстати, ведьмой. Ха! Это они мою мачеху не знали. Вот кто была ведьмой — образцовой, хоть гравюру пиши и в книги вкладывай.

Но давайте по порядку.

Когда я родилась, всё шло как по писанному. Сначала — где-то за месяц — по всей стране завыли собаки. Хорошо, говорят, выли. Душевно. А кошки вовсю орали — ну так чего удивляться: весна. Потом вроде бы с небес падали лягушки, и народ деятельно готовился к концу света. Развлечения ждали — всадников Апокалипсиса, Антихриста. Как обычно не дождались.

Где-то за неделю до дня рождения астролог составил для меня гороскоп… Точнее, попытался. С ума сошёл. И пошла молва, что королевский ребёнок проклят. Вроде как в том гороскопе о том проклятии написано было, оттого и астролог свихнулся. Тёмные силы его того… забрали.

Ну а в день рождения бушевала гроза. Сильная — ветер деревья с корнями выворачивал. В столице у одной из церквей маковка развалилась. Никто даже не подумал, что рабочий брак — проклятье, дескать, ребёнок заколдован. Тёмные силы.

Мама, говорят, мучилась чуть не сутки. И только под утро, когда гроза, наконец, унялась, и горизонт осветился слабой солнечной полоской, появилась я.

Рассказывают, одна из повитух, когда меня отмыли, понесла отцу-королю показать, пролепетала: "Ну что за ребёночек! Чудушко!". Наверное, я и впрямь была прелестным младенцем. Насколько младенец вообще может быть прелестным.

Понятия не имею, как я тогда умудрилась. Я вообще этого момента не помню. Да и кто помнит свой первый день рождения? Тогда моё "проклятье" впервые и проявилось. Надеюсь только, что убила я их правильно и быстро. Что они не страдали. Все повитухи, служанки. И мама.

Отец маму любил. Сильно. Так что, когда он обо всём узнал… Меня не удавили лишь по одной причине: других наследников ещё не было и, пока король снова не женится, не предвиделось. У отца, наверное, руки чесались написать указ, объявить, что ребёнок-де погиб вместе с матерью, но нельзя, нельзя — политика. Хлеще любого горя, могущественнее любого колдовства.

Меня отвезли в заброшенный замок — Орлиный Утёс. Дурацкое название, но замок стал красивым, когда его более-менее в порядок привели. Живописным уж точно. Этакий серый клык, пронзающий небо. Или очень оголодавший орёл в последней попытке взлететь.

Набрали прислугу — легко, там как раз тюрьма в соседнем городе была. Из этих, политических.

Зато кормилицу мне обыскались — кто ж пойдёт к этакому "чудушку". Все жить хотят. Нашли в итоге какую-то бабищу. Если это я её в кошмарах вижу… мда. Она, кстати, всё-таки сбежала, стоило мне год разменять.

Вот так я и росла — одна в полуразрушенном, мрачном замке. Сквозняки там, помню, особенно гулкие были. Я с ними даже разговаривала, представляла, будто они живые. Тогда я ещё ничего ен знала о духах.

Отец меня не навещал — видеть не хотел, может, проклял даже. Ну да проклятье к проклятью не пристаёт.

А я росла. Когда мне минуло пять лет, впервые осознанно отправила на тот свет гувернантку. Она за розги взялась, дура. И даже ударила меня пару раз. Помню, очнулась рядом с её трупом и единственное, что почувствовала — облегчение, что эта курица больше вопить не будет.

Правда, я тогда не рассчитала и "уложила" чуть не ползамка. Остальная половина к утру разбежалась, и целый месяц я маялась одна. Зато получила новых слуг — шёлковых. И понимание одиночества. Знаете, какое худшее наказание на свете? Хлыст? Кнут? Четвертование? Пытки? Нет, худшее наказание — когда тебя не замечают. В упор не видят, не разговаривают, знать не желают. Именно так со мной слуги себя и вели.

Нет, сами-то они не немые были, разговаривали. Между собой. Ко мне — "Ваше Высочество" и то лишь изредка. Ну и обязанности выполняли — не придерёшься. Бывает, расчёсывает меня новенькая камеристка — гребень в руках дрожит, сама трясётся, плачет. Как с такой общаться? Потом пообвыкнет немного, но разговора всё равно не получается. Никогда. Всё "Ваше Высочество" и "я могу идти?".

Боялись. А я разве специально? Ну, гувернантку — да. А остальных? Я разве хотела?

Они наперёд знали, что хотела. Такие байки про меня травили — волосы дыбом. Я их вместо сказок на ночь слушала. В спальню дверь закрыта, но стены с отдушинами — слышимость отличная. А замок я к тому же лучше всех знала: все тайные ходы, все заброшенные комнаты. Подслушивала, да, приобщалась к взрослой жизни.

Я росла маленькой затворницей. И впрямь, наверное, злобной — как иначе, коль они меня боятся. Я чувствовала их страх. И ненависть тоже. Просто на вкус иногда ощущала. Как кровь.

Отец тем временем женился. По всей стране гремела свадьба, все праздновали. Даже в нашем Утёсе. Мне вкуснющий обед приготовили — повар быстро усёк, что меня лучше не злить. И понял, что я сладкоежка. Ох и торт тогда был! Я радовалась, даже мысленно отца поздравила. Все же вокруг говорили, что свадьба — это чудесно, это замечательно.

А очень-очень скоро после этого в замок приехали монахи какого-то там ордена. И навели свои порядки. Говорили, их новая королева прислала — по совету своего духовника. Вроде как эти монахи чудненько справляются с одержимостью и вообще могущественные и серьёзные ребята. Никакое проклятье не устоит.

На самом деле отец просто отвалил ордену кучу золота — лишь бы дочку усмирили. Молву он усмирить хотел, а не дочку. Ну да ладно.

Замок очень скоро превратился в монастырь. Для меня — так и вовсе в каждодневный карцер. Туда не ходи, там встань на колени и молись, тут распятье целуй. Серебряные браслеты одели. С символами чистоты и смирения. Жгли поначалу. Но браслеты запаяли — не снимешь. Монахи наивно полагали, что всем этим меня можно обезвредить. Чёрта с два!

Я честно терпела. Я вообще терпеливая тогда была, боялась, что после очередного срыва меня вообще одну в этом Утёсе оставят куковать, и я зарасту мехом и начну бросаться на людей и рычать. Ну, как я-из-баек. Но у любого терпения есть предел.

Я не выдержала в вечер, когда настоятель попытался нарядить меня во власяницу и отправить под дождь босиком нарезать круги на глазах у слуг. Во славу Господу. Там ещё что-то было дёготь с перьями — тоже, кажется, во славу. Не помню. Помню, что дёргался этот божий сын весьма живописно. А я впервые смотрела на это с наслаждением.

Дальше нашего замка история не пошла. Ордену всё ещё нужны были отцовы деньги за воспитание дочки. Так что мы пришли к молчаливому согласию — они не портят мне жизнь, я их не убиваю. На самом деле тогда я ещё не умела себя контролировать, не могла убивать по желанию. Только в ярости — чистой, слепой ярости. Хм, а интересно, а когда я на свет появилась, это тоже было от ярости? Наверное, в утробе матери мне было много-много лучше…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.