Детектив на исходе века (Российский триллер. Игры капризной дамы)

Трахименок Сергей Александрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Детектив на исходе века (Российский триллер. Игры капризной дамы) (Трахименок Сергей)

Российский триллер

Часть первая

Второй уровень

— Один, два, три, — говорил знакомый голос, — веки дрогнули…

Потом голос куда-то пропал, однако вместо него послышался другой:

— Ну вот и глаза открыл, хорошо…

После этих слов перед ним, как из тумана, стал возникать седовласый старик с пышными усами в белом халате, но не обычном медицинском, а таком, какие носят ветеринары, с коротким стоячим воротником и завязками сзади.

Старик приблизился к нему, и он почувствовал крепкий запах дегтя и махорки.

— Молчи, молчи, — произнес старик, увидев, что он пытается о чем-то спросить.

Он не послушался и собрал все силы, чтобы задать тривиальный в таких случаях вопрос: «Где я?» Но сил не хватило даже на него. Старика заволокло туманом, и он стал слышать только его голос:

— Анна Петровна, камфору.

Невидимая Анна Петровна взяла его за руку, и он почувствовал легкий, почти безболезненный укол в среднюю часть плеча, и невидимый старик произнес:

— Ну вот, теперь все будет хорошо… Теперь все пойдет на поправку… Нужно только лежать, лежать спокойно… Покой, батенька, лучшее лекарство в мире…

Прошла неделя с тех пор, как он пришел в себя. За эту неделю он познакомился со стариком. Старик был фельдшером, звали его Василием Васильевичем. Персонал же называл его коротко, но уважительно, Василичем. Познакомился с медсестрой Анной Петровной — женщиной строгой, пунктуальной и немногословной. За всю неделю она не произнесла и десятка слов. Однако специалистом Анна Петровна была прекрасным, уколы делала мастерски, и он, с детства боявшийся людей со шприцем в руках, не испытывал связанных с ними неприятных ощущений.

А еще он смог установить контакт с санитаркой, приносившей судно и мывшей пол в палате. Санитарка сообщала ему последние каминские новости, которые он тщательно анализировал, пытаясь найти в них то, что было необходимо ему, и на что другие не обращали, да и не могли обращать внимания.

С каждым днем он все больше привязывался к окружающим его людям, привыкал к больничному распорядку и даже перестал различать запахи, поначалу его раздражавшие: в конце концов, это был обычный букет из запахов хлорки, карболки и камфоры, то специфическое сочетание, какое всегда бывает в полевых госпиталях и провинциальных больницах, куда он и попал.

С каждым днем ему становилось все лучше и с каждым днем ему все больше хотелось раздвинуть узкий мир стен и дощатого потолка, который был выбелен известью много раз и до такой степени, что последние слои плохо держались и кусочки извести постоянно падали на пол, на кровать, попадали в глаза, так как он лежал на спине, не имея возможности поменять позу.

По-прежнему болела грудь, подташнивало, кружилась голова, но это его уже мало беспокоило. Хуже было то, что произошло с памятью. Он, прекрасно помня одно, не мог вспомнить другое, интуитивно чувствуя, что и это — одно, и это — другое или тесно связаны друг с другом, или стоят рядышком на полочке памяти.

Иногда казалось, что взрывной волной ему отшибло некоторые участки мозга. Сам же мозг представлялся чем-то вроде пчелиных сот. Там, где удар не коснулся их, было все хорошо. Поврежденные же соты были, не то что мертвы, а скорее, немы. Они, словно умный пес, все видели, все фиксировали, но рассказать об этом не могли.

Он морщил лоб, тряс головой в надежде, что это как-то поможет, но все было напрасно. В глубине души он понимал: со временем все должно встать на свои места, и память возвратится к нему. Но как раз времени не было, и это подвергало его жизнь опасности. Дело в том, что он не мог вспомнить свое имя и фамилию.

Нет, он не забыл имя, которое ему дали родители при рождении, и с которым он прожил свои двадцать лет. Он не мог вспомнить легендированные имя и фамилию, которые он получил в Новониколаевске и которые должны были значиться в его удостоверении. Удостоверения не было среди его вещей. Значит, оно либо пропало, либо попало в руки тех, кто первым прибыл на место происшествия.

«Здорово будет, если при встрече с ними я представлюсь Ивановым, тогда как на самом деле я — Петров», — думал он, глядя в потолок, и в очередной раз проигрывал детали путешествия с Бородой.

Борода был единственным человеком, знавшим о миссии, с которой он прибыл в Каминск из Новониколаевска.

От станции они ехали в телеге, которую раздобыл Борода для конспирации. В телегу были запряжены две лошади. Их хребты и головы, с острыми торчащими ушами, заслоняли от него дорогу. Он помнил тряску, помнил, как лежал на соломе, а сидящий впереди Борода, нахлестывая лошадей, докладывал обстановку:

— С юга все спокойно, а вот север — другое дело… Там свирепствует банда Огнивца… Костяк ее находится в урмане [1] . Недавно взяли одного в городе, к сударушке своей пришел, мы там засаду сделали… Правая рука атамана. Он нам и сказал, что Огнивец хочет бежать за кордон… Мы на север по одному не ездим, а здесь можно, здесь спокойно, — говорил Борода, ловко работая вожжами.

Было жарко. Несмотря на тряску, его сморило и укачало. Он вполуха слушал рассуждения Бороды и дремал до тех пор, пока колеса не застучали по деревянному настилу. Телега въезжала на мост. Он открыл глаза и увидел то, что называется видением. Впереди, над головами лошадей возник силуэт женщины, завернутой в белое покрывало. Почему он решил, что это была женщина? Он не видел ее лица, но по форме, что была внутри покрывала, по тем плавным движениям, какие больше присущи женщинам, а не мужчинам, он решил, что это женщина.

— Смотри, — сказал он Бороде, — что это?

— Где? — спросил Борода.

— Впереди, на дороге.

— Там ничего нет, — ответил Борода.

— Там, — сказал он, — женщина…

— Не вижу, — ответил Борода и обернулся к нему…

Их диалог прервал разбойничий свист. Борода, что-то понявший раньше него, выругался и схватился за револьвер. Однако воспользоваться им не успел: вздыбились, подброшенные взрывом, кони, и пассажир, перелетев через перила моста, ударился грудью о спиленную у самой воды сваю.

Удар сделал его ко всему не чувствительным и равнодушным. Он медленно опускался на дно и уже коснулся рукой придонного ила, как вдруг какая-то сила вытащила его на поверхность и на берег, где он мог дышать, а следовательно, жить.

Он хорошо помнил, как кто-то ругался над ним, как его везли на «скорой», как внесли в приемный покой, как долго спорили о чем-то с невидимой медсестрой, которая говорила, что «этого надо не сюда, а туда», после чего его положили на кушетку. Вернее, бросили на кушетку. И тут он понял, что значит «не сюда, а туда». И с этого момента действительность обрушилась на него со всей жестокостью и безысходностью. На какой-то момент ему стадо жаль себя, но было поздно. Окружающий мир потух, словно все его краски превратились в одну — серую, и он помчался куда-то по длинному похожему на тоннель коридору, интуитивно сознавая, что приближается к той черте, что отделяет жизнь от смерти и за какой уже ничего нет.

Аскольд Тарус до революции работал в цирке: сбивал из револьвера яблоко из папье-маше с головы своей сценической сестры, имя которой, разумеется, тоже было сценическое, Изольда. Коротконогий и короткорукий, он мог выпить четверть самогона с каким-нибудь приятелем и после этого даже не качнуться. Такой устойчивостью он страшно гордился и этим же объяснял свои успехи в стрельбе.

Подчиненные же объясняли способность Аскольда стрелять без промаха его тупостью и патологическим хладнокровием. Всем, кто его знал, казалось, что у него напрочь отсутствуют нервы. С привычным хладнокровием он сбивал спичечный коробок с головы бледного новичка, только что пришедшего в отдел и проходящего «проверку на вшивость». С таким же хладнокровием он попадал в лоб тем, кто отстреливался при арестах. Во многом благодаря этому, он стал начальником одного из отделов губернского уголовного розыска, потому что другие, более горячие конкуренты и претенденты на эту должность после нескольких операций отправлялись в лучшем случае в больницу и оттуда на инвалидность, в худшем — на Новониколаевское кладбище.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.