Оренбургский пуховый платок

Уханов Иван Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Оренбургский пуховый платок (Уханов Иван)

1

КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ «КАШЕМИРКИ»

Приезжая в родительский дом, я каждый раз как бы заново встречаюсь с ним. Посидишь на чистеньких, до желтизны выскобленных ступеньках крыльца, постоишь возле голубых тесовых ворот с резным карнизом и деревянными конями на обеих створках, заглянешь в увенчанный дубовым, замоховелым срубом колодец, из мглистой глубины которого дохнет в лицо вековой прохладой, — и вдруг подкатит, подкатит к сердцу какая-то сладко-щемящая, светлая грусть. И кажется, что старая изба всегда помнит, ждет меня и каждый раз норовит порадовать свиданием с детством.

Как-то на чердаке, где пахнет старой пылью, опилками и сухим березовым веником, я наткнулся на самодельный ткацкий станок. Бабушка да и мама ткали на нем когда-то. Немудрящие деревянные детали станка украшала затейливая резьба.

Попросил маму показать самотканое полотно. Она вынула из сундука несколько полотенец. Одно из них подарила мне. Как же я раньше не знал о них? Сколько лет пролежали в сундуке!..

Белая прочная холстина, а по краям — нарядная вышивка: гребенчатые ромбики, звездочки, трилистники…

— Экая прелесть! — подивился я, принимая от мамы полотенце.

Я не посмел употребить его по назначению и повесил возле своего письменного стола, рядом с книгами.

Однажды приехала мама в город, в гости к нам, увидела свое произведение в красном углу и сказала:

— Чего это полотенцем-то моим не утираетесь? Без дела висит…

Жаль, говорю, красоту такую губить, для бани и кухни есть у нас фабричные полотенца.

У мамы вдруг глаза повлажнели.

— Спасибо, сынок, — помолчав, сказала она тихо. — Вот как нынче подмечаете все, понимаете… А мы жили тяжело. Без продыху работали… Но, бывало, такое найдет, так заиграет изнужденное сердце, что всю ночь просидишь над пяльцами. И столько напридумываешь всего, навышиваешь!..

Посидев немного в раздумье, она опять заговорила о подаренном полотенце:

— Пошто оно тут, как в музее… А вы пользуйтесь им.

Слушал я маму и думал: вот уж правда — не для музеев и не на показ создавали свои изделия народные умельцы, а чтобы в быту их применять. Будь то сарафан, кружевная скатерка, расписная солонка, ложка, прялка, вышитый рушник — все это прежде всего необходимые бытовые предметы, в которых нуждается не один любитель-эстет, а множество людей.

Как-то декабрьским вьюжным вечером мама снова приехала навестить нас. Явилась, как всегда, с гостинцами. Сперва достала из сумки поджаренные семена тыквы и подсолнуха, банку соленых груздей. Потом вынула и легким движением развернула большой пуховый платок. Дымчато-серый, нежный, пушистый. Накинула невестке на плечи — красота!

— Вот и носи, доченька, на здоровье… А то бегаете тут в городе в шапчонках, не бережете себя…

— Спасибо. Какой красивый!

— В молодости я их вязала, а теперь времени нет да и стара, глаза устали… Красивый? Да ну… Вам бы к соседям нашим, в Новомусино, заглянуть или в Саракташ. Вот там — вязальщицы!

Рассматривая узоры каймы, я все более убеждался, что в руках у меня не просто платок — часть одежды, а искусная работа, произведение, в которое мама, как и в вышитый рушник, вложила все свое умение и старание, тепло рук и сердца. Не знаю точно что, но, кажется, именно та встреча и долгий неторопливый разговор с матерью в зимний вечер разбудили во мне какой-то новый интерес к оренбургскому пуховому платку — уникальному созданию народных мастериц.

Во многих селениях Оренбуржья о пуховом платке говорят как о привычном и обыденном деле. Да и вязка его не представляет тайны: чуть ли не в каждом сельском доме платки вяжут. На мои расспросы некоторые мастерицы так и отвечали:

— У нас тут всегда платки вязали, и мы теперь вяжем…

— Да что о нем говорить? Всюду он известен, наш красавец.

Известен? Привычен?

Но отчего же тогда всякий раз обновленно светлеет и радуется душа, отчего охватывает тихий трепет нежности и удивления, когда берешь в руки оренбургский ажурный пуховый платок?

По какому праву он навсегда «вселился» в Ленинградский музей этнографии СССР и в павильон ВДНХ в Москве?

Отчего желанным экспонатом входит в залы международных выставок произведений декоративно-прикладного искусства и изделий народных умельцев? Почему так страстно охотятся за ним заморские щеголихи, а композиторы и поэты слагают о нем песни?

Где истоки этой неветреной славы? Когда и кто впервые начал вязать пуховые платки?..

Начни вот так спрашивать, дознаваться — много вопросов набежит. А где взять ответы?

Вологодское кружево, расписная хохломская утварь, богородская деревянная игрушка, изделия кубачинских златокузнецов и мастеров Палеха, ворносково-кудринская резьба… Об этих народных художественных промыслах написаны сотни книг. Оренбургский пуховый платок, как ни странно, не стал пока предметом серьезных исследований искусствоведов и литераторов.

Областной бибколлектор и фонды госархива помогли мне поднять почти все материалы, в которых так или иначе упоминается о пуховязальном деле в Оренбургском крае.

Пожелтевшие страницы газет, рукописных трудов… Вот отчеты секретаря Оренбургского губернского статистического комитета, выписки из «Трудов Вольного Экономического общества», датируемые 1766 годом, полуистлевшая папка с деловыми письмами царских коммерсантов-животноводов, посетивших в разное время Оренбургский край. Любопытны исследования географа и историка Петра Ивановича Рычкова, переписка оренбургского губернатора с чиновниками из Главного управления землеустройства и земледелия России с министром внутренних дел…

Эти и некоторые другие архивные источники — каждый и все вместе — говорят о том, что оренбургское пуховое козоводство тесно связано с возникновением и ростом пуховязального промысла в крае. Издавна шло так: укреплялся промысел, повышались спрос и цена на козий пух — увеличивалось поголовье коз. И наоборот.

Первые сведения об изделиях из козьего пуха начали появляться еще в конце семнадцатого века, когда русские, закрепившись в Сибири и на Урале, вступили в торговые отношения с местным населением.

Уральских казаков заинтересовала одежда калмыков и казахов, которые пригоняли на продажу скот и привозили кое-какие продовольственные товары. В лютую стужу и колючий северяк, когда даже русская шуба плохо держала тепло, калмыки гарцевали на своих низкорослых лошадках в легкой с виду одежде из козьих шкур и войлока. Целодневно в степи, под открытым небом…

«Как же они терпят такой холодище собачий в своей скудной одежонке?» — дивились казаки.

Дивились до той поры, пока не обнаружили, что под легкими шубейками у скотоводов теплые поддевки-телогрейки и шарфы, связанные из мягкого шелковистого пуха. Возьмешь в руки шарф — невесом, но укутаешь им шею и плечи — благодать: такое легкое невыдуваемое тепло никакая шуба не подарит.

Изделия из пуха казаки стали выменивать на табак и чай…

— А кто, когда придумал коз чесать? — спросил я однажды знатного чабана совхоза «Губерлинский» Габдрашида Халниязова.

Габдрашид посмотрел на меня снисходительно добрым взглядом, словно на ребенка, который вдруг решил узнать о том, когда люди стали есть и пить.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.