Unknown

Криницкий Марк

Жанр: Детская проза  Детские    1928 год   Автор: Криницкий Марк   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Unknown (Криницкий Марк)

На углу одной улицы стоял дом с жильцами. Так. А в доме жила девочка Машутка и собака Волчок. У девочки были отец и мать: отец -- слесарь с завода, а мать -- как о ней сказать? Выходит: домашняя хозяйка и на собрания ходит домашних хозяек. На собраниях у них разговор, как лучше хозяйство вести да детей воспитать, -- вот это главное. Еще у нее есть черная шаль: дедушка с ярмарки привез. Он служит в кооперации. Кто знает, что такое кооперация? А Машутка знает. Она все знает. И куда мамка варенье прячет, тоже знает. Только она не берет без спроса, честное слово. А у Волчка никого нет.

Машутке шесть лет, а Волчку год и еще полгода. Это называется: полтора. Знаете? Ну, ладно... Собаке плохая жизнь: гложет она кости да ест что ни попало, что на пол упало. А со стола собаке, спаси Бог, что взять, -- шкуру спустят. А что упало со стола, то ее. У них, у собак, тоже свой закон. Еще собаку можно ударить ногой, и это ладно. Марфуша из соседней квартиры говорит, что ей так и надо. А Машутка с ней заспорила.

-- Вот и неправда, -- говорит. -- Собака тоже человек, только, конечно, у нее четыре лапы. Так это ничего, что ж такое?

Ну, Марфуша посмеялась над ней. Главное, Машутка всегда заступалась за Волчка, и Волчок, значит, подавал ей за это лапу. А уши у него были черные, сам белый, а хвост тоже черный. Больше ничего.

Однажды в праздник у них были гости. И во всех квартирах тоже гости. Весело! А кто сам в гости ушел, у тех заперто. На первое был суп картофельный, горячий такой и невкусный, а есть его хочешь -- не хочешь, -- надо, чтобы вырасти большой, большой, с ворота, -- вот какой большой. И кто не ест супу, тот останется без второго. А то нешто так-то второго на всех напасешься? Конечно, при гостях того не сказывают, а то другой и ложку положит, обидится. Скажет: "В гости зазвали, а сами попрекают". Правду я сказал? А на второе были голубцы из капусты. Это, значит, сверху капустный лист, а внутри вареное мясо. Мать перевязала их ниткой, а то когда их варить, они разлезутся. И если не заметишь, то можно съесть вместе с ниткой, только от этого ничего не будет. А белых ниток у нее не было, так она черными. В брюхе-то разберешь не больно. Ну хорошо. А на третье у них угадайте, что было? Был молочный кисель, да еще с ванилью. Ваниль -- такой стручок, а уж духовитый -- сказать нельзя! Конечно, кому что нравится. А другой и за сто рублей в рот не возьмет. А вы бы взяли? Больно вы ловкие. А эта ваниль растет в Южной Америке. Есть такая страна -- Южная Америка. Водятся там крокодилы, страшные-страшные. И еще там водятся зебры полосатые: с виду как лошадь, а только полосатая. Ну, про Южную Америку в следующий раз.

Мать поставила миску с киселем в кухне на стол, а сама пошла в комнаты собрать посуду. Кисель она выложила из формы, и он был похож на пирог, белый и совсем твердый. Только если потрогать миску, он весь дрожит, как старик Трофимыч из Марфушиной квартиры. Только этот Трофимыч, хоть старик, а храбрый: он никого не боится. Однажды пришел выпивши. "Я, -- говорит, -- и чорта на левую руку. Выходи, ставься!" Вот какой. Ну, конечно, Машутка хотела понюхать кисель и нагнула миску, а до носу ей далеко. Она еще нагнула. Так ведь она не знала, что он склизкий, а он, кисель-то, вдруг возьми да полезь на нее. Лезет, как живой. Лезет, что ты хочешь, окаянный, с ванилью. Да. Она хотела его плечом подпереть, потом грудью, еще потом коленкой, а он оторвался и -- цуп! -- здрасте, прямо на пол. Вот тебе и с ванилью!

Тут отколе ни возьмись Волчок. Завилял хвостом: "Что, мол, у нас Машутка за славная девчонка, прямо умница! Мать-то гостей навела, готовила, готовила, а теперь все мне, собаке, достанется". Ну, и бросился он на кисель, потому что ведь кисель был на полу, а что на полу, то его. Но Машутка вдруг замахала на него и закричала не своим голосом, совсем как Марфуша:

-- Я тебе дам! Пошел прочь, проклятый!

Марфуша всегда тоже так: сама что сделает плохо, а виноваты у нее другие, особенно если это маленький -- кошка или собака. Она кричит:

-- Ты чего здесь вертишься? Тебя только не хватало!

Волчок, было, удивился и даже отскочил от киселя, посмотрел на Машутку, тявкнул: "Что, мол, это значит?", извинился хвостом да и скакнул на кисель с другой стороны: "Нечего, мол, тут занапрасно разговаривать". Он-то ведь в первый раз ел кисель с ванилью, да ему о цене и не спрашивать. Морда у него стала вся белая, и он громко чавкал, на всю кухню. Бока у него то втягивались, то раздувались. Сначала он радовался: эку штуку для него наготовили! Потом, видно, сообразил, что тут что-то неладно: вкусно больно. Стал громко лаять, а потом и вовсе поджал хвост да под стол. Сидит и облизывается.

Машутка заплакала. Сколько дорогой еды пропало! Да и гости-то: другой, может, только из-за киселя и пришел. Мать-то узнает -- с ума сойдет. А тут, конечно, как раз мать и входит.

-- Батюшки-светы! Да что же это такое, а? Да как же это ты такое натворила, холера тебя возьми совсем!

Вы, может, думаете, что она и впрямь захотела, чтобы Машутку взяла холера? Это она уж очень разгорячилась. Знаете? Ну, ладно. Да.

А Машутка сделала совсем невинное лицо -- уж как она это сумела, не знаю, -- и говорит:

-- С места мне не сойти, одного раза не дыхнуть, это не я! Это Волчок. Вот он -- под стол забился.

А сама думает: "Как хорошо, что на свете есть собаки. Собаки во всем могут быть виноваты. Вот ловко!" А Машутка, как была хорошей девочкой, так и осталась. Машутка-то никогда ничего без спроса не трогает. Она даже изюм из ситного никогда пальцем не ковыряет. Ну, что за Машутка! Весь свет пройти, -- такой другой не сыскать. Не видала она разве киселя? Его в прошлом году тоже готовили. Она подошла только взглянуть, а Волчок, такой проклятущий, стал этак на задние лапы и поганой мордой на стол...

Тут уж начала Машутка в голос реветь. По чему -- не знаю: должно быть оттого, что врать ей стало страшно. Когда соврешь, всегда страшно становится. И с чего бы такое? По мне бы, я врал всю жизнь, а Машутке страшно стало. То ли ей про собаку подумалось, то ли в глаза матери посмотреть нельзя. Вы, небось, лучше меня знаете. Когда солжешь, в глаза с чего-то людям смотреть неприятно, а больше смотришь на печку или в окно. Нет лучше, как смотреть тогда в окно. Я сам так постоянно делаю. Ну, ладно.

Мать ей поверила, стала ее утешать:

-- Не ты, так чего орешь? Право, взять веник, да чтоб знала, как орать-то зря. Без тебя, видно, мало беды? Чего я гостям-то на стол теперь подам? У, раззява, утри нос!

Это она так утешала ее. А потом к собаке:

-- Ах, ты анафема! Чтоб ты сдохла! Пошел вон из кухни! На твою собачью харю я, видно, старалась? Иуда ты окаянный, христопродавец!

Но Волчок только виновато стучал хвостом и не двигался. Он жалобно повизгивал, и в глазах у него были слезы.

-- А, так ты еще и не слушаться! -- закричала мать. -- Постой же, белогвардейская твоя морда!.. А ты, дура, не плачь. Я тебе дам шоколаду. У, ревунья несчастная!

А Машутка ревела чем дальше, тем больше.

-- Да, как же, брала я ваш кисель!.. У вас я все брала. Иголки, небось, тоже я брала, а потом сами нашли. Все я-а-а...

-- Замолчишь ты, дрянь?

Но Машутка только того и хотела, чтобы мать дрянью ее обозвала. Видно, во святых ей не по нутру было теперь ходить. Вот она и обрадовалась, что теперь она -- дрянь. Мать ее схватила, чтобы в комнаты унести, а она ногами стала болтать:

-- Не хочу шоколадки, хочу киселя!

Ну, мать ее посередь пола и бросила, а сама подошла к гостям и все объяснила. Тем что же приходится? В чужом доме: орать-то не на кого. А отец был хороший: он никогда на мамку не орет. Взял только веревку и пошел на кухню:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.