Ветер рвет паутину

Герчик Михаил Наумович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ветер рвет паутину (Герчик Михаил)

Я и тополь

Возле нашего дома растет тополь. День и ночь заглядывает он в мое окно. Когда налетит свежий рассветный ветерок, тополь начинает тихонько скрестись в вымытые стекла шершавыми, скрюченными пальцами-ветками. Тогда я приподнимаюсь на кровати, открываю окно и впускаю его в комнату. Тополь входит ко мне осторожно, самыми кончиками ветвей, я подолгу глажу его тугие, покрытые серой пылью листочки, по которым разбегаются ручейками тоненькие жилки: мы здороваемся, как самые лучшие друзья.

Мама не раз просила дядю Петю спилить длинные ветки, которые упираются в окно, потому, мол, что они забирают очень много света. Но я обычно поднимал такой шум, что она, сердито поджав губы, оставляла тополь в покое. И он по-прежнему каждое утро чуть слышно скребется в наше окно, и на моей кровати, на полу от него лежат густые тени, запутанные, как рыбачьи сети.

За окном на пустыре мальчишки гоняют мяч. Вместо ворот они сложили горкой битые кирпичи и сегодня играют почти полдня. По-моему, счет 15:13. Но я в этом не уверен, мне не совсем хорошо видно, что делается у ворот справа.

Вот рыжий лохматый парнишка в выгоревшей клетчатой ковбойке и в ботинках с добела облупившимися носами — центр нападения левых — получил мяч и ведет его по полю. Навстречу ему мчатся защитники, но он обводит их одного за другим и стремительно летит к воротам. Мяч, кажется, прикипел к его ботинку. Вот уже рыжий вышел один на один с вратарем. Я повисаю на руках на подоконнике. Вратарь растерянно мечется в воротах. Удар! Гол! 16:13!

Я никому не завидую. Пока я не мечтаю, как все мальчишки, стать инженером, капитаном дальнего плавания или даже пилотом первого космического корабля, который полетит на Марс. Потому что я знаю — все это для меня неосуществимо. Единственное, о чем я сейчас мечтаю, — чтобы встать с кровати и хоть часок погонять с ребятами мяч на пустыре за нашим окном. Чтобы обогнать рыжего, обвести его и забить в ворота его команды гол. Один гол, один-единственный…

Только и об этом мне сейчас лучше не мечтать. Почему? Потому что я не могу встать. Четыре года тому назад я заболел полиомиелитом и с тех пор уже не поднимался с кровати. И не играл в футбол. И не бегал, как этот веселый растрепанный парень, который за целых полдня еще ни разу не присел. Он — единственный человек в мире, которому я теперь завидую. И мне становится так тоскливо, что я натягиваю на голову простыню и тихонько плачу. Но только тогда, когда дома никого нет. Ведь мне уже скоро четырнадцать, а в четырнадцать стыдно распускать нюни, будто ты какая-нибудь девчонка. Вскоре я вылажу из-под простыни, и глаза у меня совсем сухие — за четыре года болезни я успел ко многому привыкнуть и научился сдерживаться.

Утром мама уходит на работу, и в комнате остаюсь я один. Я и тополь. Как только он постучится ко мне, я раскрываю окно и подолгу разговариваю с ним. Я рассказываю ему о больницах, в которых лечился, о ребятах и докторах, о белом санатории на берегу большого и синего моря. Меня вывозили к морю на коляске; я лежал в ней и смотрел, как с тихим шелестом набегают волны на загоревший под солнцем песок, а над ними кружатся горластые чайки, легкие, как хлопья взбитой прибоем пены. Там, на берегу, я читал книги и мечтал о том дне, когда избавлюсь от ненавистной коляски и зашлепаю босиком прямо по воде. Я уйду далеко-далеко, и острые песчинки будут покалывать мне пятки. Иногда мне казалось, что вот-вот случится чудо: надо просто опереться на поручни коляски, приподняться и шагнуть. И тогда уже меня ничто не остановит. Я уйду, и нянечки будут долго-долго разыскивать меня. И совсем на меня не рассердятся.

В такие минуты я замирал от счастья и, вцепившись в подлокотники, приподнимался в своей коляске, готовый встать и шатнуть. Но мои ноги, тяжелые, неподвижные ноги, упрямо тянули меня вниз. Руки не выдерживали напряжения, я падал, и тогда море и небо сливались в огромный круг и начинали разноцветным волчком крутиться перед моими глазами. Больше мне не хотелось смотреть на волны, на чаек, и я просил, чтобы меня отвезли в палату.

После того как заболел, я целый год, бесконечно долгий год, лежал в больницах: сначала в Минске, потом в Москве. А затем — почти три года — в санатории. О больницах мне вспоминать не хочется: было очень больно, и все. А в санатории нас не только лечили, но и учили. Там я окончил шесть классов и перешел в седьмой. Там были всякие книги, шахматы, кино. И еще в санатории никто не играл в футбол. Понимаете? Никто.

Около месяца тому назад мама привезла меня домой, в Минск. Меня не хотели отпускать из санатория. Врачи говорили, что у меня начинается восстановление движений, что оно протекает очень медленно и мне нужен строгий режим, что через несколько лет я вернусь домой совсем здоровым. Но она настояла на своем. Она сказала, что я буду лечиться дома, у профессора Сокольского. Он создал какое-то новое лекарство — галантамин, оно лечит последствия детских «параличей. У нас в санатории галантамина еще не было, врачи сказали, что его вот-вот должны получить, но мама все-таки уговорила их отпустить меня. Помогло и то, что я сам попросился домой.

Теперь мы живем совсем не на той улице, где жили когда-то. У нас новая квартира. Вернее — комната, потому что в нашей квартире живут еще дядя Егор с тетей Таней и сыном Ленькой. Но о них я расскажу позже.

Комната у нас хорошая. Окно, возле которого стоит моя кровать, — широкое, большое. И в него заглядывает кончиками ветвей мой тополь. Как это славно, что строители, когда строили дом, не срубили его. Мне без него было бы очень скучно — я подолгу лежу один, и мне еще мама не принесла книг. А старые, которые привез из санатория, я прочитал по два раза. Да и их мама куда-то спрятала.

У профессора мы еще не были. Когда мама отнесла в медицинский институт историю моей болезни, ей сказали, что в Японии сейчас свирепствует эпидемия полиомиелита и Сокольский поехал туда со своими новыми лекарствами. В Японию уехали лучшие доктора всего мира, они помогают японским врачам спасать от страшной болезни тысячи детей. Как только профессор вернется, он тут же, в тот же самый день, приедет к нам и назначит мне лечение.

Ну что ж, будем ждать профессора. Боюсь только, что, если Сокольский сам к нам не приедет, мы к нему никогда не попадем — я знаю, что мама не любит докторов и не верит им.

Все это мой тополь, наверно, запомнил уже наизусть. Сейчас жара, и я целыми днями не закрываю окно. А он внимательно слушает меня и тихонько шевелит пыльными листьями.

Незаметно наступает вечер. На пустыре — ни души, игра окончена. Интересно, сколько еще голов забил рыжий? Пожалуй, ему тоже лет четырнадцать, как и мне. Хороший, наверно, парень…

На лестнице раздаются шаги. Я отличил бы их от всех других шагов в мире. Медленно, чуть шаркая, стучат каблуки. Одна ступенька, две, три… Затем щелкает замок и в комнату входит моя мама.

Моя мама

Моя мама вечно чем-то озабочена. Не успеет прийти с работы, отдышаться, разложить на буфете кульки, как тут же начинает что-то делать. Несет мне разогретый суп, перетирает пол, хотя он и так блестит, будто покрытый лаком, или что-нибудь шьет.

— Мама, милая, да посиди ты хоть немножко, — иногда не выдерживаю я.

И тогда она садится ко мне на кровать и подолгу смотрит на меня. Она маленькая и очень усталая, и руки у нее красные от частых стирок. А глаза большие и серые, и возле глаз — тоненькие морщинки, такие тоненькие, как будто их процарапали иголкой. Мама подолгу смотрит на меня, и у нее начинают мелко вздрагивать губы. Тогда она уходит на кухню. Но через несколько минут я опять зову ее и рассказываю о профессоре Сокольском и его галантамине, который ставит на ноги таких ребят, как я. Честное слово! И мама гладит меня по перепутанным волосам и чуть заметно улыбается. Я изо всех сил расхваливаю новое лекарство — мне не до футбола, только бы улыбалась мама.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.