Белая малина Сборник повестей)

Дзасохов Музафер Созырекоевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Белая малина Сборник повестей) (Дзасохов Музафер)

Мир до боли теплый

Есть редакторы толстых, солидных журналов, публикующих солидные произведения, полные интеллектуальных ужимок и ложной многозначительности… В таких журналах, как правило, печатаются авангардисты, концептуалисты и прочие окололитературные имиджмейкеры… Музафер Дзасохов — редактор детского журнала «Ногдзау». Крепкий, как легионер, с широким, как плита, лицом, с жестким «до холодка» взглядом, — весь он никак не монтируется с трогательным, по-детски незащищенным миром своего творчества… Я задался вопросом: почему этот сумрачный, редко улыбающийся человек редактирует и ведет детский журнал? И сам себе ответил: потому что он родом из детства, в котором, вопреки годам, а Музаферу уже за шестьдесят, он остался на всю свою оставшуюся жизнь, ибо детство — Родина, которую не предают даже предатели… Для кого-то детство — это время от рождения до ранней юности, но в любом случае, детство — это чудо, потому что каждый миг открываешь и постигаешь мир, в котором ты оказался в свой первый и последний раз; мир до боли теплый, а если и жестокий, то это ты поймешь потом, это приходит с годами и опытом, хотя и детство может быть с привкусом трагедии — жизнь есть жизнь.

Детство Музафера Дзасохова было если не трагичным, то драматичным — на фронтах Великой Отечественной погиб отец. Оставшаяся с тремя детьми и извечным вопросом «как жить дальше», рано из жизни ушла мать. Но читая Музафера Дзасохова, например, его повести «Весенние звезды» или «На берегу Уршдона», постоянно ловишь себя на мысли, что боль и радость, присутствующие в них, через личное замешаны на пласты осетинской земли и осетинского духа так густо и вязко, что не провернешь…

Село Красногор, в котором рос и мужал будущий писатель, — яркая, сочная и щедрая метафора всех осетинских сел, а этюды и полотна Музафера, населенные домами, саклями, двориками, зеленью, речками, живностью, сельчанами, гостями — такой волной окатывают сердце читателя — захватывает дух, словно вдохнул запах домашнего свежеиспеченного хлеба, вкрутую сваренного душистого мяса в аранжировке араки и горского сыра. Здесь корни древа, на пышной кроне которого цветут проза и поэзия Музафера, причем он не описывает, а ежесекундно проживает все положения своей острой и цепляющейся, как плуг за твердь, памяти — экзистенция — достоинство редких писателей. Природа у Музафера — детище не космических, а языческих сил — он все одухотворяет; его лирическая повесть в новеллах «Наедине с природой», совершенно иная стилистически, лично мне напомнила проницательный шедевр Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», а коллизии сельского мальчика, впервые попавшего в город, — трагикомические зарисовки Марка Твена, понимающего город с его страстями и урбанистикой, как блудного сына праматери деревни…

Есть смысл обратить внимание на отношение писателя к родному языку. Он пишет не «Урсдон», а «Уршдон» — написательная эклектика его не интересует, а вот исконно народное звучание ему дорого…

Конечно, мастер переводил на язык осетинский четверостишия — рубаи Омара Хайяма. Великий перс и мыслитель умел загнать слона в крошечную шкатулку, но фарси «немногословен»; осетинский язык пружинной сжатости более пространен и велеречив. Музафер перевел Хайяма адекватно не форму, а формулу миропонимания и мироощущения древнего поэта…

Через все творчество Музафера проходит тема материнства, святая тема матери. «Ни у кого не было такой матери, как у меня», — пишет он в предисловии к одной из своих книг. Все верно: мать у нас у каждого одна и неповторимая, и хоть долг наш перед ней неисчерпаем и никому из нас его не вернуть, писатель и поэт Музафер Дзасохов, как Сизиф, понимая всю обреченность своего труда, смахнув со лба капли пота, вновь катит валун своей сыновней к матери любви в гору признательности ей за все, что не выразить ни словами, ни музыкой, ни резцом, ни кистью…

Однажды мне пришлось перевести на русский язык несколько рассказов Дзасохова. Запомнился эпизод в одном из них: мышка, увидев, что носком сапога охотник разорил ее запасы зерна на зиму и, поняв, что теперь обречена — выцарапала себе глаза. Я был потрясен! Не наблюдательностью Музафера, не тщательной деталировкой сцены, и даже не хваткой Жизни со Смертью. Я был потрясен Состраданием, с каким писатель живет в этой жизни, рядом со мной, с нами — сумрачный, неулыбчивый, но в крик — Добрый!.. Этой добротой, выстраданной всей жизнью писателя, как соты медом, пронизана и эта, будем надеяться, не последняя книга Дзасохова, близкая каждому из нас потому, что она не плод вольной фантазии, а скорее, родной очаг, вокруг которого вместе с Музафером сидят его земляки — от пращуров до детей, постигающих азбуку быта, языка и духа Осетии…

Герман Гудиев,

член Союза писателей России,

член Союза кинематографистов России

Весенние звезды

I

Я сегодня в первый раз иду работать — помощником повара. Встал затемно, запряг лошадь. Жамират вынесла провизию из кладовой и обрадовалась, увидев, что повозка уже готова. Она, очень довольная, положила в повозку мешок с хлебом и сказала:

— А Гадацци говорил, что ты не справишься!

Эти слова вонзились мне в сердце, как иголки. Гадацци — это наш бригадир; он не хотел меня брать на работу, уверял, что я не справлюсь. А вот Жамират увидела, что к ее приходу повозка готова, и обрадовалась. Хороший человек Жамират, я ее люблю больше всех наших соседок.

Жамират обошла вокруг повозки.

— Все хорошо. Но есть одна ошибка.

Я еще не знал, в чем дело, но уже залился краской.

— Вожжи у тебя под шлею попали. А надо пустить их поверху, вот так.

Но вот и вожжи на месте, и продукты в повозке.

— Ничего не забыли?

Это Жамират уже к самой себе обращалась. Я-то ведь еще не знаю, что надо вести.

— А-а! Соль еще не взяли! — вспомнила Жамират.

Я побежал в кладовую, принес мешочек с солью. Теперь все. Я залез на повозку. Жамират — тоже. Не успела она сесть, как наш Дудтул тронулся с места.

— Садись сюда, рядом со мной, — сказала Жамират. — Возчик должен сидеть справа.

Мы выехали из села. Радость переполняла мне сердце. С нынешнего дня Дудтул в моем распоряжении. Сам буду его запрягать, сам буду править и пасти его тоже буду сам.

— А ты знаешь, куда едем? — спросила Жамират, когда мы доехали до перекрестка.

Я молчал. Я как-то даже не подумал об этом.

— В Каууат, — ответила она за меня. — Ты был там когда-нибудь?

Я, конечно, знал, где находится Каууат. Кто же из наших мальчишек не был там! Но тут почему-то растерялся. Куда свернуть? К тому же и Дудтул замедлил шаг, засомневался.

— Поверни налево, — сказала Жамират. — К обеду полольщики будут у мельницы, вот и мы там расположимся. Там деревья, тень, колхозники лучше отдохнут.

Я потянул левую вожжу, и лошадь, снова прибавив шагу, резво пошла по знакомой дороге. Однообразная дорога, монотонный шум колес настраивали на раздумье. Опустив вожжи, я погрузился в свои мысли. Жамират тоже молчала.

Когда Жамират упомянула о мельнице, мне вспомнилось прошлое воскресенье. Дзыцца — это мы нашу маму так ласково называем, а на самом-то деле ее зовут Дзылла, — так вот Дзыцца сказала мне:

— Сходи на базар в Дарг-Кох, продай кур.

Я, конечно, и сам добрался бы туда, но мама не рискнула отпустить меня одного. После ужина она обошла всех соседей: может, кто идет на базар и захватит меня с собой?

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.