Радио на Маре-Сале

Григорьев Сергей Тимофеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Радио на Маре-Сале (Григорьев Сергей)ЛИЦО В БАГРОВЫХ РУБЦАХ

«Ломоносов» отвалил от городской пристани рейсом в Вардэ. Миновали низкие берега Двинского устья. У пловучего маяка, окрашенного суриком в ярко-красный цвет, с огромными черными буквами «С. Д.» по борту, сдали лоцмана. Штурман прикрепил на фальшборт юта лаг, стрелки лага закружились — мы в открытом море.

Пассажиров немного: человек десять англичан и норвежцев, поморы, несколько флотских и два-три чиновника. Среди них с первого взгляда мое внимание привлек человек лет тридцати или немного больше в фуражке русского почтово-телеграфного чиновника с синим кантом и серебряной кокардой: почтовые рожки, перевитые молнией.

Коренастый, он уверенно стоял на крепких ногах и не хватался за поручень, хотя качало: был свежий ветер. Бритое лицо его было сплошь покрыто яркими багровыми рубцами, что заставляло пассажиров юта брезгливо и опасливо коситься на него, но я по виду рубцов понял, что человек этот однажды сильно обморозил себе на ветру лицо: это не была болезнь.

Я подошел к нему и заговорил. Мне показалось, что он с неприязнью проводил взглядом четыре тонкие иглы радио Исакогорки, когда они последним напоминанием о береге виднелись еще на горизонте.

— Радиостанция, — сказал я, — скрылась, а невидимой ниточкой связывает мачты нашего корабля с берегом. Вы провожали взглядом Исакогорку… Мы с ней все время в неразрывной связи…

Он утвердительно кивнул, не отвечая ничего.

— В сущности, — продолжал я, — с радиотелеграфом океан потерял половину очарования: корабль все время связан с сушей…

— Бывает наоборот, что радио сушу превращает в океан, — ответил он.

— Вы работали на радиостанции?

— Да, я ставил станцию на Маре-Сале и прожил там год. Теперь еду ставить станцию для связи с Норвегией на Ярьфиорде…

— Вы там и обморозили себе лицо, на Маре-Сале?

— Да, — просто ответил он.

Мы еще поговорили об успехах радиосвязи, и я увидел, что перед мною не рядовой человек; он был почти без образования, из телеграфных надсмотрщиков, и «головой» (так сам он сказал) пробил себе дорогу: из Холмогор, земляк Ломоносова.

Все в нем было крепко, сильно и просто; во взгляде, речи, жесте просвечивала ломоносовская «благородная упрямка».

Вечером, когда после захода в Иокангу всех укачал свирепый нордвест, когда в буфетной со звоном сыпалась посуда, и винты парохода порой бешено крутились в воздухе с грохотом и скрежетом, а на крене иллюминаторы заливала за стеклом зеленая волна, мы с моим новым знакомым, радиотехником, остались вдвоем в кают-компании, сидели рядом на глубоком кожаном диване, курили: он трубку, я сигару, и он мне рассказывал о жизни русской радиостанции на Маре-Сале за полярным кругом.

Вот его рассказ.

НА ГРАНИ МОРСКОЙ И ЗЕМНОЙ ПУСТЫНИ

Мы поставили станцию в бухте на Маре-Сале во время войны.

Станция наша была метеорологическая. Три раза в сутки мы должны были посылать в Исакогорку, в Москву на Ходынку, в Карнарвон данные погоды для составления так называемых, «синоптических карт»: по этим картам судят о возможной на предстоящие дни погоде. Второй нашей задачей было наблюдать за движением льдов в Карском море, от которого зависит летний проход судов к устьям сибирских рек Оби и Енисея. Такой проход удавался до той поры один раз в лето и то не каждому судну.

Наша станция в полном составе прибыла в избранную для нее бухту (мы стали звать ее «радио-бухта») в начале июля на пароходе «Ксения». Вместе с двумя другими пароходами мы счастливо прошли среди пловучих льдов Маточкина шара. Оба парохода, нагруженные плугами и сеялками для сибиряков, пошли дальше на восток, к устью Енисея, за грузом сибирской пшеницы, а «Ксения» осталась с нами.

Вместе с нами на «Ксении» приехало тридцать человек рабочих: плотников, слесарей, монтеров. Работали почти круглый день; солнце, едва окунаясь в океан, поднималось снова, — ночь как день. Жили весь месяц на «Ксении», каждый в, своей койке. Я сказал «жили» — вернее спали, потому что жизнь была в работе. В конце июля, когда запел наш искрообразователь, и мы послами «всем, всем, всем» свои условные буквы, настала пора расставания. Мы задали рабочим и команде «Ксении» пир, справили новоселье в своем жилом доме; «Ксения» ответила прощальным банкетом в кают-компании. Ей пора было уходить: надвигались льды. Помню этот час, словно было вчера. Выкатывают якорь, на лебедке громыхает цепь. Мы пятеро целуемся с друзьями, — все стали друзьями за эти два месяца или в этот час казались друзьями. Винты запенили бутылочно-зеленую воду бухты радио Маре-Сале. «Ксения» вышла в открытое море. Мы спустились в свою моторную лодку. «Ксения» уходила, — мы шли к берегу, где на нашей мачте реяла веселая гирлянда сигналов:

«Радиостанция» Маре-Сале шлет вам фаревель (счастливый путь) [1] . «Ксения» ответила прощальным приветом.

Взвилась и опустилась пестрая связка флажков.

Причалив к берегу, мы все поднялись к машинной, пустили в ход мотор, зашипели искры, и мы послали вслед «Ксении»: «Товарищи, ждем вас через год с новостями!»

«Ксения» ответила: — «Пловучие льды на румбе NNO. До свидания!»

С этого дня, 27 июля, мы не видели до 30 июня следующего года ни одного нового человека; на станции нас было пятеро. Перед нами был берег — черта чебруя [2] , за нею по одну сторону на тысячи километров пустыня Ледовитого океана, а по другую — тысячи километров тундры, пустыня тоже.

НЕОЖИДАННЫЕ ПРОТИВНИКИ РАДИО

Что было хорошо в нашем положении, это то, что мы, вдали от людей, были в эти, не скрою, иногда очень тяжелые, месяцы ближе к человечеству в целом, чем вы, если вы жили в Петербурге. На второй же день, в парижский полдень, мы поймали сигнал времени радиостанции Эйфелевой башни в Париже. Наши волны влились своею рябью в общий трепет незримых волн… К сожаление, нас было мало, и мы не могли слушать непрерывно все время; среди нас было только двое «слухачей», но потом все приспособились отличать в телефоне сигналы от шумов, и в интересные дни дежурили все по очереди непрерывно, чтобы ловить переговоры и сообщения больших станций. Все услышанное заносилось в журнал, и он был интереснее и свежее самых газет. То, что вы читали на второй, на третий день, мы узнавали тотчас; сообщения штаба верховного главнокомандующего о битвах в Галиции и на Карпатах мы ловили каждый день в бюллетени ПТА [3] . Мы знали иногда больше, чем Россия, так как могли каждый день улавливали германское радио и всегда английское, потому что в северных водах, — от Вардэ до Архангельска, плавала английская эскадра, которую осведомляли о военных событиях, мировых новостях и о русских политических делах три раза в день.

Не успели мы втянуться во вкус этой странной, разобщенной со всеми людьми и такой близкой всему миру жизни, как наступила зима. Снег белыми платками лежал и в июле кое-где. К концу августа еще тянулись караваны отсталых птиц, а все водоемы на ночь уже затягивало льдом; смолкли бегущие к океану ручьи, и выпал снег. Каждый день в записной книжке ставился знак звездочка [4] . Наступила зима. Дул злой хвиус.

Дни будто кто обрубает, круг солнца с обоих концов все короче. Все мы уже в полярном одеянии и на лыжах. Лодки (моторная и шлюпка) вытянуты на берег и погребены под снегом до лета, укутанные брезентами.

Враги полярных путешественников — уныние, голод, тьма, звери — для нас не страшны. Против зверей мы были вооружены прекрасно. А наш метеоролог (естественник) жаждал песцов, волков, медведей и собирался, поближе к весне, даже на моржей.

Радио нас соединяло со всем миром тесней, чем тех, кто жил в шумных столицах. У нас был граммофон с тремя сотнями великолепных пластинок, маленький кок [5] с серией веселых кинолент. С нами была скрипка (метеоролог), гитара (мой помощник), баян (рабочий), — музыки более, чем нужно. От голода мы были обеспечены запасом на два года, по рационам нансеновского «Фрама» в его пути к Северному полюсу.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.