Глубынь-городок. Заноза

Обухова Лидия Алексеевна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Глубынь-городок. Заноза (Обухова Лидия)

Р2

О26

ЧИТАТЕЛЮ О КНИГЕ

Повесть “Глубынь-городок” и роман “Заноза” не

связаны общими героями или географически:

место действия первой — белорусское Полесье, а

второго — средняя полоса. Однако обе книги

перекликаются поставленными в них проблемами.

Они как бы продолжают во времени рассказ о

жизни, печалях и радостях обитателей двух

районных городков в наши дни.

Оба произведения затрагивают актуальные

вопросы нашей жизни. В центре повести

“Глубынь-городок” — образ секретаря райкома

Ключарева, человека чуткого, сердечного и вместе

с тем непримиримо твердого в борьбе с

обывательщиной, равнодушием к общественному

делу.

Вопросам подлинного счастья, советской этики и

морали посвящен роман “Заноза”.

Обе книги написаны в близкой эмоционально-

лирической манере.

I . Р А Й О Н Н Ы Й Н Е Б О С К Л О Н

1

К Глубынь-Городку, как к древнему городу Риму, с разных сторон подходят пять проезжих дорог. По

сухой погоде, поднимая облака пыли или же с надсадным жужжанием выбираясь из колдобин, полных

дегтярной грязи, если недавно прошли дожди, стремятся сюда, к районной столице, колхозные грузовики.

Въезжая в черту города, они сигналят, каждый на свой голос.

К бортам грузовиков липнут прохладные клочья ночного тумана, который так неохотно покидает по

утрам землю и все цепляется за придорожные кусты, оплетая их белой куделью. А тысячи брызг от топких

ложбинок, ручьев и бродов, невидимо скрытых издали в темно-зеленой густой траве, то и дело взлетают вверх

из-под зубчатой резины колес. “От Дворцов до Грабуня — сорок бродов и броденя”, — говорят в районе, но

никто те броды не считал, никто не давал им названия.

Белорусское Полесье — едва ли не самая низменная часть европейского материка. Когда-то здесь был

океан. И земля до сих пор не может забыть об этом: она полна влаги. В половодье полесские села кажутся

островами, плавающими по морю.

Тогда пробраться по глубынь-городокским дорогам под силу только одному райисполкомовскому

“газику”, славной машине защитного цвета. Бодро пофыркивая, он с налету берет броды безыменных речек, и

Пинчук, председатель райисполкома, наметанным взглядом старожила определяет по разливу рек, как будет в

этом году с травами.

Сам же Глубынь-Городок стоит тут с незапамятных времен.

Будто бы один из князей пинско-туровских, тех, что в разное время владели Пинском, Туровом и

Берестьем — на теперешней карте Брест, — посадил младшего сына на реке Глубыни стеречь ворота Припяти.

Княжич срубил крепость в дремучем лесу, окружил ее стенами из необхватных бревен. Как грибы в дождливый

день, стали подниматься вокруг хатки полещуков. Зачернели вспаханные поля. Народ бортничал, бил зверя,

курил смолу.

Доходили сюда и татары, и это была чуть ли не последняя их западная черта. Дошли и тоже осели в

тогдашних дремучих лесах по берегам славной Глубыни. До сих пор держатся у городчуков фамилии Бесан,

Гиреевы, Шахназары.

В снежные зимы Городок стоит, тепло укутанный в беличий мех, и иная птаха сверху, с птичьего полета,

может ошибиться, не разглядеть его среди окрестных лесов.

Да и в летнее время, ночами, когда электростанция выключает ток, он тоже погружается в первозданную

тьму и тишину.

Но зато с рассветом в Городке начинается своя хлопотливая человеческая жизнь. Перекликаются

сменными гудками кирпичный и молочный заводики, приземляется почтовый самолет, письмоносцы всходят на

скрипучие крылечки, разнося утренние новости. А на Глубыни от ранней весны до глубокой осени по

прохладной свежей воде, настоенной на лесных травах, бежит задорный голосистый пароходишко, везет

отпускников и командировочных. И им после долгого путешествия Глубынь-Городок представляется именно

тем самым желанным “конечным пунктом назначения”, который они с нетерпением начали высматривать уже

давно: едва засветилась на небе первая полоска зари.

…Вот в такое раннее-раннее летнее утро, когда каждая травинка, как нитка бусами, была унизана росой,

а по всем пяти дорогам к Городку поспешали грузовики, райисполкомовский “газик”-бегунок двигался из

областного города, отважно переваливая песчаные гряды.

Было не больше четырех часов утра. Мглистые сумерки пронизывало насквозь розовым светом. Птицы в

придорожных кустах пробовали голоса. Но так как дорога была не близкой, председатель райисполкома то и

дело с беспокойством поглядывал на часы.

— Тимофей, — плачущим голосом упрашивал он шофера, — ведь я людей со всего района созвал, хоть

на радиаторе, но скачи!

Девушка, сидевшая позади шофера, в клетчатом платье и с красной сумкой через плечо, кареглазая, с

прямыми пушистыми бровками, полными постоянной готовности изумляться, восхищаться и негодовать —

вообще по возможности активно выражать свое отношение к жизни! — с любопытством вслушивалась в

разговор и с не меньшим любопытством оглядывалась по сторонам.

При каждом особенно резком толчке чемодан ее подскакивал, она обхватывала его обеими руками, и эти

тонкие, обнаженные почти по самые плечи руки, с угловато выступавшими косточками на локтях и у запястий,

как-то особенно хорошо дополняли весь ее облик, пору той зеленой юности, когда не понять: то ли жизнь так

щедра к человеку, что отвешивает ему счастья не торгуясь, то ли сама юность безмерно богата, счастлива сама

собой и не нуждается ни в каких дополнительных подношениях?

— А это какая речка? — спрашивает она, перегибаясь к Пинчуку. — А там что, деревня? Вон, где

соломенная крыша?

Ровно двое суток назад, на рассвете, она уезжала из Москвы. Здание вокзала, зеленоватое, молчаливое,

казалось тогда особенно, по-утреннему, чистым. Теплый свежий ветер свободно гулял по асфальтированной

площади. Еще горели вдали на радиомачтах красные сигнальные огни, слабо мерцала бисерная канва городских

фонарей, а облачка над головой стали уже, как и сейчас, ярко-розовыми: там, наверху, они первыми увидали

солнце!..

Пинчук небрежно прищуривался, провожая взглядом нырнувший за деревья лесной хуторок. Как и

повсюду на Полесье, хата была построена всрубь, из цельных бревен, окружена земляной завалинкой, и вид у

нее был такой живописно-древний, что, казалось, отвори дверь — и от струи воздуха качнется привешенный к

потолку “кмин” — плетенка из лозы, обмазанная глиной, где еще в самые недавние времена ярко горели

зимними вечерами сухие сосновые корни.

— Что, удивляетесь соломенным крышам? — полуобернувшись, спросил Пинчук ласково и немного

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.