Осенние вечера

Ершов Петр Павлович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Осенние вечера (Ершов Петр)

Ершов Петр Павлович

Осенние вечера

Вечер I.

Вместо предисловия

Страшный лес.

Дедушкин колпак.

Рассказ о том, каким образом дедушка мой, бывший у царя Кучума первым муфтием, пожалован в такой знатный чин.

Об Иване-трапезнике и о том, кто третью булку съел.

Вечер II.

Чудный храм.

Панин бугор

Повесть о том, каким образом мой дедушка, бывший при царе Кучуме первым муфтием, вкусил романеи и как три купца ходили по городу. Рассказ, исполненный грации.

Ершов Пётр Павлович.

Осенние вечера.

Рассказы от скуки.

Вечер I.

Вместо предисловия.

-- Эй, кто там? Дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась фигура старого казака, в молчаливом ожидании приказа. Между тем отставной полковник пробежал записку, бывшую у него в руках. Сколько можно было при беглом взгляде рассмотреть размашистые строки записки, дело шло о приглашении на вечер человек четырех приятелей полковника.
-- Возьми эту записку и ступай к Николаю Алексеевичу, Он уж знает, что ему делать с нею.
-- Слушаю,-- был ответ казака, и дверь затворилась снова. Полковник зажег сигару и стал ходить взад и вперед по комнате. Воспользуемся несколькими минутами молчания, чтобы познакомиться с хозяином. Ему было лет под 50; седина прокрадывалась уже на подстриженной под гребенку голове и на густых усах. Но полное румяное лицо, бодрая осанка и пламенные глаза, нередко бросавшие искры одушевления, -- все это придавало ему такую свежесть, которой позавидовал бы не один юноша нашего бледного века. Отслужив 30 лет царю и отечеству, ветеран взял отставку, не столько по утомлению от службы, сколько по желанию молодой прекрасной своей жены. Порядочный капитал, принесенный ею в вено полковнику, дал ему средства жить если не роскошно, по крайней мере, спокойно и независимо. Счастливый женой, любимый приятелями, уважаемый в обществе, Безруковский (фамилия полковника) смотрел на осень дней своих глазами мира и довольства. Если прибавим к тому, что он был не чужд современной образованности, христианин делом и мыслью, философ в жизни и поэт в мечтах, еще не покинувших седеющую его голову, то абрис портрета его будет кончен. Через четверть часа казак воротился.
-- Ну, что?
-- Сказали: будет исполнено.
-- Хорошо. Зажги свечи в зале и готовь чай.
-- Слушаю. Через несколько времени четверо приятелей Безруковского один за другим вошли в залу.
-- Тысячу спасибо, миллион спасибо, господа, -- сказал Безруковский, искренне пожимая им руки.
-- Милости просим сюда, к чайному столу. За отсутствием жены, мне поручено исправлять должность хозяйки. И надеюсь так хорошо исполнить свою обязанность, что верно получу от нее благодарность. Вот сигары, вот трубки! Прошу покорно! Пока гости садятся к столу, размениваясь общими фразами ежедневного разговора, столь естественного между приятелями, нелишнее познакомиться с каждым из них, хотя в самом легком очерке. Первый из них, тот, к кому адресована была записка с просьбою пригласить остальных, был мужчина лет 35. Усы и военный покрой его сюртука намекали, что он был тоже питомец Марса, хотя уже оставивший знамена своего предводителя. Спокойный и какой-то рассудительный взгляд голубых его глаз и несколько флегматические движения давали ему вид солидности, а приветливая улыбка, почти не сходившая с его губ, говорила ясно, что он находится в мире с собой и с ближними. Друзья прозвали его Академиком, сколько вследствие классической его наружности, столько же и за положительность его суждений, иногда отмеченных легкою иронией. Другой гость был Таз-баши, питомец Руси и Татарии, с приметно угловатыми чертами лица, с узкими глазами, полными веселости и лукавства. Резкая интонация голоса и неудержимая живость движений, при небольшом росте, давали ему характер резвого мальчика-шалуна, несмотря на 30 годов и эполеты без звездочек. В наружности третьего гостя особенно кидался в глаза прекрасный очерк лица умного и мечтательного. Легкая смугловатость загара сказывала, что он наблюдал природу не из окон своего кабинета, а особенность его манер, не лишенных грации, говорила, что он хотя и не чужд принятой светскости, но и не раб ее. Друзья звали его Лесником, намекая на страсть его -- жить вдали от города, на лоне природы. Богатые сведения его в естественных науках нисколько не имели педантической учености: напротив, он расцвечивал их всем блеском поэтического колорита, потому что природа была для него не столько книгою житейской мудрости, сколько откровением тайн создания, отголоском собственных его дум и мечтаний. Наконец, последний гость поражал в своей особе странным сближением приятного, почти женского лица с едкою насмешкою на губах. Способность его -- подмечать слабую сторону жизни, доходила до того, что в самых очевидных проявлениях красоты -- в жизни и искусствах -- он прежде всего схватывал эти небольшие пятна, которых не чуждо ни одно творение рук человеческих. Но кто ближе узнавал его благородную душу, его строгость, однажды-навсегда принятых правил, тот переставал его бояться и в искрах насмешки открывал пламень добра и сочувствия. Немец по предкам, но русский по вере и воспитанию, он носил в себе более элементов последней нации, хотя друзья не иначе называли его как фон и Немец. Между тем гости заняли места вокруг стола, на котором самовар пел уже свою вечную песню и стаканы дымились ароматным чаем.
-- Вот в чем дело, господа, -- начал Безруковский, откинувшись на спинку дивана.
-- Прошу выслушать меня внимательно и потом, по соображению вашему, дать ответ. Самое главное, или, лучше, первое, в моей речи то, что теперь у нас осень, с своими длинными вечерами, с грязью во дворе и на улице и с убийственною скукою в душе.
-- Да. Полковник недаром провел два дня своего затворничества. Начерченная им картина осени делает честь его наблюдательности, -- сказал Таз-баши как будто про себя, прихлебывая чай из стакана.
-- Не знаю, -- продолжал Безруковский, показывая вид, что он не слыхал насмешливого замечания Таз-баши,-- не знаю -- разделяете ли вы в одинаковой степени со мною это последнее обстоятельство, то есть скуку. Может быть, в отношении ко мне тут участвует разлука с женой; но, во всяком случае, я уверен, что никто из нас в настоящее время не может похвалиться большим весельем. Не правда ли, господа?
-- Далее, -- сказал Академик, внимательнее всех слушавший хозяина.
-- Далее возникает второй пункт моей речи, то есть, коли скучно, так надобно искать средств убить эту скуку.
-- Всемирная истина!
-- протянул Таз-баши своим резким голосом.
-- Поэтому, господа, не угодно ли вам будет поголосно сказать ваше мнение о таком важном предмете. Начнем с младшего, и пусть г. Татарин первый скажет нам -- какую мысль внушает ему закон предопределения.
-- Гм, -- начал Таз-баши.
-- Подать совет можно скоро, а дать ему толк -- дело не минутное, говаривал покойной памяти дедушка мой, бывший, как вам известно по истории, первым министром при царе Кучуме. Но хотя нить моего разума и коротка для длины подобного вопроса, однако ж, оставляя рассудительную медленность моего дела, я, по русскому обычаю, скажу не думая, то есть не то чтобы не думая, а отложив подумать после, когда уже будет сказано. Итак, вот вам мой ответ. От скуки, которою страдает почтеннейший наш хозяин, выпишем поскорее его благоверную; а от нашей скуки -- станем чаще собираться у него попить хоть чай, если не дадут чего-другого лучшего, и разбирать разные планы и предположения, какие только придут в высокоблагородную голову. Первое -- экономно, а второе, -- по крайней мере, очень весело.
-- Друг Таз-баши, -- сказал улыбнувшись Безруковский,-- пословица русская говорит: " делу время и веселью час". Спрячь пока свою шутку за пазуху, чтобы при случае снова блеснуть умом-разумом, а теперь, когда речь идет о деле, попробуй-ка, как ни тяжело тебе это, сказать что-нибудь дельное.
-- Но уж я в этом нисколько не виноват, если вашему высокоблагородию все речи мои кажутся бесконечною и, пожалуй, бестолковою шуткой. Моя уж участь такова, что в самых премудрых словах моих видят одну бессмыслицу. Если же ты хочешь мнения, высказанного в рамках системы, с приличными знаками препинания и придыхания, спроси Академика. А я остаюсь при моем мнении, каково бы оно ни было.
-- Итак, господин Академик, хоть и не в очередь, а потрудись отвечать на придирку этой задорной татарской особы.
-- С большим удовольствием, -- отвечал Академик, поглаживая усы свои левою рукою.
-- По моему мнению, в видимой бессмыслице татарина есть капля и русского смысла. Берусь на этот раз быть толмачом его кучумской мрачности.
-- Завидная должность!
-- вскричал весело Безруковский.
-- Но и не так-то легкая,-- процедил сквозь зубы Немец, подняв глаза к потолку.
-- Изволите видеть, -- продолжал Академик.
-- Свидание наше у кого бы то ни было из нас, все-таки первое условие -- провести приятно вечер: но здесь и запятая.
-- Я угадал, что не обойдется без знаков препинания,-- шепнул Таз-баши Безруковскому.
-- Обыкновенный приятельский разговор, -- продолжал Академик, -- из общих мест и будничных мыслей удовлетворяет только при редком свидании. А частые встречи требуют беседы, которая имела бы цель более интересную, чем простой разговор о том о сем и о другом подобном. Следовательно...
-- Еще академическое словечко, -- снова шепнул Таз-баши.
-- Следовательно, чтоб придать большую ценность нашей беседе, -- продолжал Академик, не обращая внимания на выходки татарина, -- надобно предположить какую-нибудь известную цель и, судя по ней, определить план беседы.
-- Но уж в таком случае моя милость будет на последнем плане, -- промолвил Таз-баши, не могший удержаться, чтобы опять не вклеить своего словечка.
-- Разумеется, -- сказал Безруковский.
-- Это и мое мнение. Говорить красно могут и татары, а русский толк требует разумного разговора. Таз-баши посмотрел по сторонам и, по-видимому, сбирался что-то сказать, но Немец шепнул ему в это время на ухо: " Молчи, иначе дашь повод к торжеству хозяина, подтвердив истину его замечания".
-- Что касается до цели, -- снова начал Безруковский, -- то за ней ходить далеко нечего. Свободная мена мыслей и чувств, частные взгляды на жизнь в различных ее проявлениях, суд настоящего, мечты о будущем -- это, кажется, не скудный источник для приятной беседы. Только, во всяком случае, допустив цель, не будем связываться предметом. А то господин Таз-баши разом пожалует нас всех в академики. Татарин не пропустил случая толкнуть локтем соседа своего -- Академика.
-- Без сомнения, -- сказал Таз-баши.
-- Общество друзей -- не ученое общество, и приятельский разговор -- не академический диспут. Но позвольте спросить, господин Президент (я заранее даю вам этот титул с должным почтением), кто же из нас должен назначить тему для нашей беседы? И притом, согласна ли будет данная тема расположению прочих собеседников? А то, пожалуй, вы вздумаете говорить о дядюшке, когда мне хотелось бы помянуть тетушку.
-- Кто даст тему?--сказал Безруковский.
-- Обстоятельство, случай, пожалуй, одушевление! Не смейся, Таз-баши. Я вижу по лукавым глазам твоим, что ты хочешь сказать: целиком из риторики. Я не спорщик на слова. По мне всякое правило, хотя бы взятое из детской прописи, имеет цену и значение, коль скоро оно основано на разуме. Я сказал: случай, обстоятельство -- и остаюсь при сказанном. Вот, например, теперь, что мешает нам начать беседу об этом предмете и развить мысль не по правилам рассуждения, а в живой, одушевленной беседе.
-- Сохрани нас Аллах, -- вскричал Таз-баши, взмахнув руками.
-- Внутренность моя содрогается при одной мысли о подобном препровождении времени. И скажите, что мне, -- неучу между учеными, татарину между русскими,-- что мне делать при этих беседах? А сплю я и так, благодаря Богу, очень спокойно.
-- Значит, ученость в сторону. Быть так! Но все-таки, если нить разговора коснется подобных вещей...
-- Так сказать: аминь, и только!
-- прервал Таз-баши, приплюснув об стол свою сигару. Собеседники рассмеялись.
-- Я думаю, -- начал Лесник, до тех пор хранивший молчание, -- всего лучше призвать на помощь воспоминание прошлого. С каждым из нас жизнь разыгрывала более или менее занимательную драму, каждый смотрит на мир и людей с особенной точки зрения. Поэтому рассказы о своем житье-бытье не будут лишены занимательности.
-- Дай себя расцеловать, мой добрый леший,-- вскричал Таз-баши, сделав жест объятия.
-- Ты хоть смотришь исподлобья, но видишь лучше, чем эти дальнозоркие господа своими открытыми глазами. По крайней мере, ты прочел в душе моей, как в книге. А уж потешил же бы я вас моими рассказами -- не о себе... Что жизнь моя в этом омуте русской жизни!.. А о моем покойном дедушке, бывшем у царя Кучума первым министром. То-то был хан -- сливки ханов! Зато и ум министра его -- море безбрежное.
-- Ну, а вы, господа, как?
-- спросил Безруковский, обращаясь к Немцу и Академику.
-- Я согласен, -- был ответ Академика.
-- Пожалуй, -- сказал Немец.
-- Только вы знаете, что я не любитель нежностей.
-- Так что же, -- отвечал Академик.
-- Твои рассказы будут солью нашей беседы.
-- А мои так патокой, право, патокой, -- подхватил Таз-баши, припрыгнув на стуле.
-- Итак, дело почти слажено, -- сказал Безруковский,-- остается приступить к исполнению.
-- Впрочем, господа, -- начал Академик, -- рассказы о себе не мешают рассказам и о других, по примеру дорогого нашего Таз-баши, который уж наперед тает при воспоминании о своем пресловутом дедушке. Таз-баши низко поклонился.
-- Но еще слово. Если сюжет приведет нас к какому-нибудь важному спорному пункту, то, я думаю, не мешает приостановить нить рассказа и перебросить слова два-три для объяснения.
-- Виллах-биллях ( ради Бога)! Это что за речи?
-- вскричал Таз-баши, открыв свои узкие глаза до возможной степени.
-- А знаешь ли, что говорит ваша же пословица: бочка меду да ложка дегтю. Во всяком случае, я заранее протестую против всякого насильственного вторжения в область моего рассказа.
-- Ну, твой рассказ будет иметь особую привилегию, на которую я первый согласен, -- сказал Безруковский, улыбаясь.
--- Да притом к словам Таз-баши трудно будет привить какую-нибудь мысль, -- прибавил Немец.
-- Даже не позволю привить и бессмыслицы, -- возразил Таз-баши, -- сколько бы твоя немецкая голова не была способна на такие вещи.
-- Значит, дело окончательно решено и подписано,-- сказал весело Безруковский.-- Итак, господа, к ружью! Жизнь, мечта, любовь, радость, печаль, все двигатели этого груза, который мы тащим на себе от колыбели до гроба и который зовем жизнью, -- все в дело, и да благословит небо наше решение!
-- Аминь, -- отвечал Академик торжественно.
-- Да будет сегодняшний вечер зерном приятного будущего! Но...
-- Он когда-нибудь подавится своими но,-- вскричал Таз-баши, живо повернувшись.
-- Мы определили цель и предмет наших бесед, а забыли об условиях исполнения.
-- То есть говорили об изобретении и расположении, да опустили изложение. Кажется, так говорит ваша риторика, господин Академик?
-- Правда, Таз-баши. Ты иногда не лишен догадливости. По моему мнению, единственное условие изложения, как угодно было выразиться господину Таз-баши, есть и должно быть -- отсутствие всякой изысканности. Пусть каждый из нас говорит без претензий, как знает, как думает...
-- Золотое правило, -- вскричал Таз-баши.
-- Я хотя по службе стянут казачьим мундиром, но татарская душа любит простор, говаривал мой дедушка...
-- Бывший при царе Горохе шутом, -- прервал Безруковский.-- Эй, Иван! Бокалы и игристого! Напеним до краев и выпьем за веселое будущее.
-- Вот что значит уметь сберечь интерес к окончанию, -- вскричал Таз-баши, вспрыгнув со стула и весело потирая руки. Явились бокалы; пробка хлопнула, и кипучая струя Шампани заиграла в гранях хрусталя.
-- За здравие и долгоденствие нашей приязни.
-- За здравие будущих наших рассказов.
-- За здоровье хозяина.
-- За здоровье любезных гостей!
-- И да здравствуют осенние вечера! Все эти тосты слились в дружное "ура", и полные бокалы, чокнутые друзьями, выпиты разом.
-- Итак, господа, к делу. Чтоб исполнить главное условие наших рассказов -- без претензий, я по долгу хозяина первый открою наши осенние вечера эпизодом из моей жизни. Собеседники -- с трубками и сигарами в руках -- сели вокруг стола, и Безруковский начал.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.