Белый враг

Григорьев Сергей Тимофеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Белый враг (Григорьев Сергей)

Сергей Григорьев

Белый враг

РАССКАЗ

I. Шторм в степи

Осень. Бурный ветер. Степь. Войска Врангеля отброшены к Черному морю, но еще бушует военная буря. Когда на Черном море шторм — в степи тоже гуляет на просторе бурный ветер. Он не в силах взволновать самое землю; но степь похожа своими пологими увалами на взволнованное море; на ее раздольи есть где разгуляться штормовому ветру; он здесь бед творит не меньше, чем на море. Разметывает очеретовые крыши хат, завертывает железные листы на зданиях, срывает вывески, ломает крылья ветряков, сваливает в логах деревья, ломает в садах яблони и продувает насквозь странников.

Вот такой ветер дул целый тот день, когда Серьга Линь и Ваньтя Репеёк, промаявшись в очереди за хлебом, с тяжелыми котомками за спиной возвращались из города в лагерь; взвод тельстроты[1]

стоял под городом в Садовой балке. Итти Линю и Репейку было против ветра. Согнувшись ему навстречу, засунув руки в рваные рукава курток, а голову вобравши в плечи, мальчишки шли упорным, медленным шагом вверх и вперед. Перешли железную дорогу. За насыпью ее на луговине, оплетенной колючей проволокой, подобно мачтам разбитого корабля на бурном море, качались четыре мачты радио… Ветер выл и гудел в оттяжках мачт и реях антенны, наигрывая на струнах, натянутых меж мачтами на высоте, тоскливую волчью песню… Мачты были высотою по сто метров.

— Гляди-ка! — сказал Репеёк, — сломает мачты. Давай поспорим, что сломает?

— Кто спорит, тот гроша не стоит, — сердито ответил Линь.

— А кто молчит, тот в навозе торчит. Что, боишься проспорить? Давай поспорим на миллиард? Сломает! Гляди — качает, как былинки…

— Что ж, что сломает. Мы линию поправили.

— Поправили? Тоже: «мы пахали»…

— А что ж!

— Чего ты делал-то?

— То же, что ты.

— Нет, ты скажи… чего ты делал?

— Отстань, Репей!

Они уж миновали поле радиостанции и пошли открытым местом в гору на изволок. Ветер перехватывал дыхание. Он нес соломинки, как стрелы, и они больно вонзались в лицо, царапая до крови. Итти стало труднее. Репеёк остановился и, обернувшись спиной к ветру, сказал:

— Я подожду, когда она упадет…

— Ну, что ж. Она нам вредная!.. Так ей и надо, — проворчал Линь, не поднимая головы: он видел под ногами, как на краю рытвины ветер треплет чернобыльник.

— Да ты хоть оглянися!

Линь накоротко оглянулся. Радиостанция ему показалась в вечерней мгле похожей на великанскую траву над пустырем: как трепал ветер сухие былинки на краю рытвины, — так же и стометровые мачты, сложенные в восемь ярусов каждая из трех восьми вершковых бревен[2]

. Дом радиостанции поставлен под мачтами в середине; он похож на игрушечные домики, окруженные сухими былинками, с окнами, освещенными изнутри огарком; такие домики продают осенним вечером на улицах Москвы. Окна радиостанции ярко светились, она работала…

Линь снова повернулся и пошел, крикнув Репейку:

— Идем! Хлеба-то ждут наши, небось.

Репеёк не ответил. Подставив спину ветру, он отдыхал, смотрел и ждал. Ветер набежал густым порывом. Репеёк вскрикнул, Одна из мачт радио беззвучно сломилась пополам, рухнула и потянула за собой другие. Они падали с легкостью соломинок, но когда одна из вершин, упала, загремев, на крышу дома станции, то крыша смялась тоже.

— Что, брат, проспорил? Видал?

— Я с тобой не спорил. Так её и надо. Проволочка-то она — вернее.

— Что отец, то и ты говоришь.

— А ты уж больно сам умный.

От устали и холода Линь и Репеёк «собачились», медленно поднимаясь в гору. На гребне начинался сад, здесь ветер был тише. Итти легче. Репеёк сказал:

— Да! Строили-строили, ставили-ставили. Сколько народу трудилось. А он разом дунул, и все в тартарары.

— То-то, а ты — давай поспорим, — обрадовался.

— Я не рад. А это верно твой отец-то: чего мы станем делать, если повсё таких настроят. Ни ямы рыть, ни столбы ставить, ни крюки ввертывать, ни проволоку вешать, — сколько народа останется без работы.

— Работа дураков любит — солидно промолвил Линь, — давай закурим.

Мальчишки в затишьи посидели на сухой траве. Ветер по низи волновал сухой ковыль.

Покурив, Линь с Репейком спустились в дол, где катилась шумная река ветра; мотались обломанные сучья яблонь, шуршала палая листва. Тропинкой Репеёк и Линь поднялись на скат, где меж кустов, у подножья высоких оголенных снизу сосен, чуть серело в сумерках пятно палатки. Навстречу мальчишкам выбежал, визжа и лая, взводный сторож — пес Балкан. Около палатки ветер напрасно старался раздуть огонь погасшего костра, вырывая из него и унося уголья.

Люди все были в палатке. Линь и Репеёк просунулись под застёгнутый полог. За ними юркнул в палатку и Балкан.

II. Пес без пайка

В палатке накурено, душно и угарно. Посредине на жаровне с горящими углями — закрытое крышкой конское ведро — пар из-под крышки струйкой, пахнет вареною картошкой. Висит на проволоке коптящий каганец…

— Где ж вы, чертенята, пропали? — сердито закричал на мальчишек Линьков отец, Бехтеев. Его окрик разбудил старика; поднявши с подстилки лохматую седую голову, он сказал:

— Принесли? Вставайте, хлопцы, хлеб делить… Зашуршала солома. Из углов палатки, зевая, кряхтя, почесываясь, сползлись к огню рабочие тельстроты, их было в палатке семнадцать человек; с Бехтеевым и мальчишками — двадцать.

— Вываливай буханки на доску. Ах вы, бисовы дети, обглодали угол… — бранился Бехтеев, — не утерпели!

— Она сама отвалилась, — сказал Репеёк про корку буханки с обломанным углом…

— Отвалилась да прямо тебе в рот…

— Дождались праздничка, — сказал Иван Сверчок, алчно поглядывая на хлеб, — по неделям хлеба не видим — свобода?

— Советская власть, а какая в ней сласть? За что боролись! — поддакнул Рыжий Чорт.

Бехтеев принялся резать хлеб, окуная широкий нож в ведро с водой: чтобы хлеб не приставал.

— Линь, раскладывай. Глаз у тебя верный…

Линь стал раскладывать куски на пайки, ровняя. Около самой доски улёгся пёс Балкан и, положивши голову на лапы, поводил носом, втягивая запах. Над доской сгрудились рабочие и тоже жадно вдыхали хлебный аромат…

— Скусней хлеба духов не бывает, — сказал Сверчок. — Ты что же это, Линь, на сколько порций разложил?

Линь, тыча пальцем в пайки, сосчитал:

— Раз, два, три… семнадцать… двадцать, двадцать один…

— А народу сколько?

— А про Балкана-то ты забыл?

— Ты чего это нас с собакой сравнял?

Рабочие зашумели…

— Опять свое. Сказано, Балкану паю нет. Чего еще? Пускай вокруг нас питается.

— Собака за то должна хозяина любить, что кров дает.

— Раскладывай на двадцать порций!. Только время уводишь…

Репеёк погладил Балкана. Балкан заколотил хвостом по земле и через нос вздохнул грустно с присвистом. Линь перекладывает хлеб на двадцать порций. Его поправляют с разных сторон.

— Крошки-то на землю не сори!

— Куда корку кладешь?

— Прибавь, прибавь к шестому паю..

— Как, к шестому?.. Гляди, девятый меньше всех…

Наконец порции уравняли; сгребли и подсыпали к краям пайков даже мелкие крошки. Бехтеев сказал:

— Репей, повернись к доске задом, зажмурь глаза.

Репеёк скинул картуз (для хлеба), окинул глазами доску и приметил будто девятая-то горка будет поболее других. Он повернулся и сел к доске спиной, зажмурив глаза…

— Кому? — спросил Бехтеев, положив руку на третью кучку.

В палатке настала тишина. Ветер гудел в соснах и хлопал полотнищами палатки, стараясь её сорвать. Коганец мигает синим огоньком, вот-вот погаснет.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.