Варламов

Кара Сократ Сетович

Серия: Жизнь в искусстве [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Варламов (Кара Сократ)

I

Под стать шекспировскому Фальстафу.

Тот же исполинский рост и литая дородность телосложения,

крутые плечи и тяжелые руки завзятого драчуна, неторопливая

обстоятельность движений и лукавый задор в глазах.

Сродни Фальстафу и его развеселый озорной нрав, шутейная

колкость речей, готовность поднять на смех любого, кто подвер¬

нется, и похохотать вволю, раскатисто и долго.

Роли этой не сыграл на сцене, но сам был Фальстафом рус¬

ского театра.

Нес в себе такой силы комический заряд, что вокруг всегда

бурлила вольная стихия смеха. Все в его толковании оборачи¬

валось убийственно смешной стороной — и правда маленьких

страстей, и большая расчетливая ложь.

Издавна известно: ничто не дается театральному зрителю так

легко и актеру так трудно, как смешное. Посмеяться ничего не

стоит, рассмешить — дорого обходится. Не про него то сказано.

Все шло в руку свободно и споро. Не ведал ни потного усердия,

ни натуги в сценическом существовании.

Знание душевных свойств и повадок людских, житейские на¬

блюдения собирал крохами — тратил ворохами.

Не было в его представлениях о природе актерского творче¬

ства сколько-нибудь сносного порядка, стройности. Все вразбросе,

вразладе, не взвешено, не осмыслено. Однако же в своем беспо¬

рядке разбирался проворно и безошибочно, знал, откуда что взять

и что к чему приспособить. Постигал все безотчетно, напролом,

в полном доверии к своему чуткому наитию.

Каждая роль была приговором и исповедью. Обретал право

на то беззаветной искренностью, проникновением в дальние зад¬

ворки внутреннего мира человека, живым воплощением мордо-

бойной правды. Умел внушить зрителям свой взгляд на образ

сильно, убедительно, неотступно. Самозабвенная отдача возме¬

щалась большой прибылью — сокращением расстояния между

актером и ролью до тожества, до одинакового с ролью чувство¬

вания.

Никогда, кажется, не держался однозначной причинности

действий, поступков и поведения своих героев. Пройдя через про¬

сторы великих страстей или теснину грошовых чувств, наглядно

открывал цельность человеческой натуры. И в цельности этой

искал и находил сложные, многослойные сопряженные подроб¬

ности, единичность в общем. Так, угрюмый чинодрал оказывался

нежным отцом, смирным мужем и богобоязненным христиани¬

ном; продувной плут —робко влюбленным ревнивцем; достойный

снисхождения жалкий глупец — способным навредить хуже зверя

лютого; корыстолюбивый толстосум — человеком неуемной, раз¬

машистой, удалой души.

Кто видел его в спектаклях, неизменно восторгался многотруб¬

ной медью голоса и его задушевной распевностью. Не голос, а хор

голосов в одной груди; то гремит колоколом башенным, то зали¬

вается бубенцами. Ни жестов, ни мимики — ничего не надо, толь¬

ко бы этот голос — богатый, гибкий, чистый, со всеми его тон¬

кими переливами и оттенками. А какое произношение, сколько

в нем смаку, вкуса! Как звучно, звонко, полновесно, кругло или

колюче каждое слово... Да что слово? Прислушайтесь к знакам

препинания. Он ведь их тоже играет — знаки препинания... Рас¬

ставляет их так причудливо, что они приобретают особый смысл.

У него удивительны многоточия, уморительны запятые, полны

лукавства кавычки!

Впрочем, ему ничего и не надо говорить, ни одного слова.

Все поймешь, уразумеешь и без слов, в немом его молчании — так

выразительны глаза. Скажет все одними глазами. Как посмотрит

взором настырным, в упор, или скользнет безразлично, мимоле¬

том... Взгляд его — до озноба суровый и злой, может засверкать

искорками смешинки; то мутные, немигающие, тупые буркалы

отпетого самодура, то жадные зенки завистника, то ясные очи

милого добряка. Зачем ему слова, жесты? Сыграет все неподвиж¬

но сидя, только глазами, едва заметным изменением линии бро¬

вей, складки губ — горькой или улыбчивой. И все как на ладо¬

ни, — и что на уме, и что на душе.

А его говорящие руки! Кулаки — тяжелые, что твой молот,

зашибут насмерть; ладони — лопаты загребущие, до всего дотя¬

нутся, но могут стать они и изящными, легкими, белыми, — пор¬

хать, словно птицы; а то — вкрадчиво шевелиться, пособляя сло¬

ву прельстить, обмануть, сбить с толку; размашисто разлетятся,

призывая залюбоваться широтою души, а то — повиснут плетьми,

беспомощные, занемелые — обманут, обойден сам! Речистые руки,

смышленые.

И походка. Смотрите, следите за тем, как вошел, прошелся

по сцене, сел, встал, махнул рукой, пошевелил пальцами, повел

плечом, зажал бороду в кулак, потер лоб... Достаточно и этого, —

уже знаете, что за человек, что хочет, чем движим. И слов не

надо.

Со временем актерский образ его и богатство творческого сна¬

ряжения, щедрая одаренность обросли легендами, кажутся те¬

перь сказочными. Да ведь сказочной была его известность и при

жизни. Портреты его печатались во многих тысячах на табач¬

ных пачках, обертках конфет, на жестяных банках с леденцами,

на страницах детских книжек «Раскрась сам». Такого ни с кем

еще не случалось.

Любил называть себя лицедеем, а не актером. И лицедейство

было для него не занятием ради жизни, а единственным видом

на жизнь, призванием и назначением отроду. И театр — не хра¬

мом, а мастерской, где работал, радовался делу, находил приволье

и покой.

Вне театра не было у него ровно никаких влечений и привя¬

занностей, ни семьи, ни забот. Жил только в репетиционном

зале да на сцене, входя в чужую жизнь и сделав ее своею. Все

остальное время — скука и тягомотина, пусто и зябко. Театр —

то, с чем утром встал и на ночь лег. Театр —слава и держава.

Случалось, обделяли ролями, давали не то, чего добивался.

Думаете, обижался, воспринимал драматически? Нет, не в том

жанре жил! Мечтал о короле Лире, а приходилось играть черт

те что — дурашливые водевили. Ворчал себе под нос, но утешал¬

ся скоро: ведь водевиль — не гиль... И куролесил напропалую,

разогнав пустяковую роль в такое самодвижение, что нет-нет

да и возникал на сцене вовсе не заложенный в литературном со¬

чинении емкий образ. Но бывало и тратился на несусветную че¬

пуху.

Всегда стоял в стороне от суеты закулисных ссор и непри¬

стойной возни вокруг лакомого пирога славы. Но и в стороне от

гражданских бурь времени, в глухом и блаженном неведении

о том, что там, какой век на дворе?..

Це был он ни особенно умен, ни хорош собою, ни знатен

родом. А дружбы с ним искали надменные столичные с.ановники

и именитые ценители искусства. Слали ему благодарные записки

и корзины цветов холеные светские гордячки и дебелые супруж¬

ницы гостинодворских купцов. Знались с ним великие русские

писатели и исходили тоскливой завистью сценические красавцы —

«первые любовники». До боли отбивали себе ладони непокорные

властям, смелые и независимые в суждениях, вольнодумные сту¬

денты и понаторевшие в искусстве Мельпомены театралы, кото¬

рых уж, кажется, ничем не проймешь.

Всех влекло к нему только одно — неоспоримый, блистатель¬

ный талант. Всех привораживал и всем казался этот талант

неразменной монетой, бездонным ключом. Не понимал сам, что

он — большой, необыкновенный актер, но понимали это все.

Алфавит

Похожие книги

Жизнь в искусстве

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.